По главной улице Торонто медленно двигались, одна за одной, три ржавых развалюхи, в каждую набилось человек по десять школьников, сидели друг у друга на коленях. Замыкал новенький спортивный «порш» Лизетт.

Полупьяное неудержное веселье заразило и Андрейку. Их магнитофон ревел на весь Торонто. Увидев на тротуаре длинного сутулого Уинстона, Андрейка закричал радостно:

— Черчилль, давай к нам! Уинстон!

Уинстон, судя по его спине, еще больше ссутулившейся, обиделся.

Гил выпрыгнул из машины, бесцеремонно затолкал Уинстона на колени Лизетт. Вернувшись, шепнул Андрейке:

— Он что... внук Черчилля? Того самого?

— Внучатый племянник! — в восторге воскликнул Андрейка, удивляясь охватившей его беспечной веселости. Пожалуй, впервые он так охотно слился с вопящим воинством. Он слышал, так бывает на стадионах... Он испытал редкое чувство сопричастности к безумному, орущему невесть что «братству по разгулу». Это особое ощущение полнейшей раскрепощенности, полупьяного веселья, которому, казалось, не будет конца, могло бросить его сейчас в любую потасовку, бездумно перевернуть чью-нибудь машину — делать все, что друзья по бесшабашному веселью и молодости вдруг решили бы сотворить... Внутренние «тормоза» ослабли, он чувствовал это. Ну, и пусть! За спиной гоготало, свистело, пританцовывало его поколение. Когда ему орать и пританцовывать, как не сейчас!

По улице Янг двигались медленно. Андрейка, увидев полицейскую машину, чуть убавил громкости магнитофона (магнитофон был ультрасовременным стерео, раза в три дороже самого автомобиля), но вся команда возразила. Из окон кричали самозабвенно проходившим девочкам.

— Хей, бэби! Хей, хани!

И так они катились вниз, к озеру Онтарио, из которого нельзя пить и в котором нельзя купаться.

— Все наши предки отравили, — сказал Андрейке Гил.

Скрежет ржавых тормозов — как ножом по стеклу. Гил выскочил из машины, двинул в зубы парня, который бил на тротуаре незнакомую девчонку в стрекозино–прозрачном платьице. Девчонке показал на приоткрытую дверь авто, как истый джентльмен. Мол, не хотите ли с нами, леди?

— Вперед, Эндрю! Пусть они корчатся, эти гладкие хари. Не бойся никого! Мы идем!

10. Последние ловушки

Летом Андрейка уезжал на Юкон, на самый север, позвонил по давнему телефону — Барышникову из Конной полиции, вместо Барышникова отвечал автомат, «железный болван», как называл такие автоматы Андрейка. Андрейка сказал, что уезжает на дальний север, на Юкон, и просит полицию не грустить в разлуке. Больше никого не спрашивал: раз ответа нет и день, и другой, он свободен, как птица...

На Юконе он работал на паровой лесопилке, подкатывал при помощи нехитрого рычага бревна, затем ловил сельдь в Атлантике. Вернулся в Торонто за день до начала занятий. Раздался в плечах. Окреп. Руки от ящиков с рыбой стали исцарапанными и жесткими. Волосы выгорели. Почти белые. Веснушки поблекли. Детской припухлости губ и щек как не бывало. Коричневое от загара лицо вытянулось, окрепло, скулы шелушились от солнца и океанских ветров.

Уж не Андрейка — Андрей!

Денег наскреб. На год хватит и без ихнего «сколаршипа»...

Оставался последний, тринадцатый класс. Майкл Робинсон, уходя домой, передавал ему ключ от нового компьютерного зала, там Андрей и просиживал над книгами все вечера.

В один из вечеров его разыскала по телефону Лизетт.

— Прикатил, и молчок! Пойдем на концерт. Знаешь, кто приехал?! О–о! Мадонна! Сама! В Канаде только один вечер... Да ты был когда-нибудь на концертах рок–звезд? Если ты этого не видел, ты не видел Америки! Мы вскакиваем на стулья и так стоим весь вечер. На стульях. Честное слово! И Гил пришел в такое возбуждение, что после концерта перевернул на улице вместе с дружками две автомашины...

— Нет времени?! — упавшим голосом переспросила Лизетт... — Ты «сквеар»? Это невозможно!

Спустя неделю она позвонила снова.

— Приехал из Вашингтона ваш Ростропович. Русский и гениальный. В программе Шопен и ваши русские. Это точно для тебя! не вздумай говорить «нет»!

Андрей выругался, как настоящий канадец:

— Холи шит! Сегодня у меня нет времени даже на Ростроповича.

— У тебя другая?

У Андрейки вырвалось искреннее: «Что ты?!» Он разозлился на самого себя: соврать и то не можешь. И рявкнул: — Да!

Ночью его вызвали к телефону, который безумствовал где-то над головой: Андрей снимал комнатушку в полуподвале. Лизетт сказала мерцающим голосом, что она приняла пятьдесят таблеток снотворного. Звонит ему, чтоб попрощаться.

Андрей немедля вызвал «скорую помощь», с трудом завел своего черного в рыжей бахроме коня, подаренного Гилом. «Конь» тарахтел на всю улицу, видно, опять пробило глушитель. Даже взглянуть под машину было некогда, помчался в пригород Торонто, где жила Лизетт.

Лизетт уже отвезли в госпиталь и действительно едва спасли. «Еще час–полтора, и обратно б не вернули», — сказал дежурный врач, которого вызвал Андрей.