Но если мне быть монархом, то руки чистыми не сохранить ни за что. Придется избавиться от тысяч таких, как этот толстый Админ, свято верящий в то, что он — власть и имеет полное право отправлять людей на каторгу до конца дней за оскорбление собственной персоны. Их не зачаруешь и новые ценности не внушишь. Не перевоспитаешь ни естественным, ни магическим способом. И эти люди станут врагами новых порядков, основанных на признании прав обычного народа.

Что делать с этими многочисленными админами? Загонять их на каторгу? Но тогда там возникнет весьма опасная, мотивированная и обиженная на новую власть субкультура — своего рода воры в законе. Их влияние распространится на криминальный мир, ибо в обществе, где нет истинного плюрализма, оппозиция уходит в уголовное подполье. Отправлять таких админов на каторгу — создавать самому себе могущественного и трудноистребимого врага.

Альтернатива тюремному заключению — казнь. После революций часто (если не всегда) на страну обрушивается безумная волна репрессий и массовых казней в виде расстрелов, повешений или гильотинирования. Таким образом новая власть избавляется от реликтов старой системы. В итоге новая власть, вышибающая клин клином, становится еще большим злом, нежели власть прежняя.

Но ведь другого выхода нет. Если менять Вечную Сиберию сверху вниз, путем реформ, инициированных Детинцем, то многие, жирующие при Председателях, будут недовольны. Как быть с ними? Завинчивать гайки? Ведь по-другому с ними не договориться.

Я вышел из здания Модераторов, так и не придя ни к какому решению. Сделал любимый финт ушами — отложил решение на потом. Позже выясню, исчезло ли тело Кирсанова, позже придумаю, как устраивать магические реформы с учетом егорушек и админов. Самое магическое слово — это “потом”.

Витька сидел в кабине вездехода и при виде меня поджал губы. Я отпустил Модератора, несшего караул возле машины, и уселся за руль. Мне было неловко — и это мягко сказано. Я не знал, как начать разговор. Но Витька заговорил первым:

— Поехали, пока тут шум не начался.

Он пришел в себя, в очередной раз демонстрируя поразительно крепкие нервы. У него разве что незначительная бледность на щеках осталась.

— Не начнется, — проворчал я.

— Ты всех зачаровал? Скажи, Олесь, страшно иметь такую силу?

— Страшно, Витька, — признался я. — Особенно вкупе с моим сумасшествием…

— Ты разве сумасшедший?

— Определенно ненормальный. В моих мозгах уникальный нейрочип. Никто не спрогнозирует все последствия такого… симбиоза, что ли.

— Даже Ива?

— Даже Ива. Для этого нужен интеллект настолько мощный, что он будет способен воссоздать все факторы, что на меня влияют. То есть воссоздать целый мир.

Витька задумался, а я продолжил:

— И Ива отказалась перехватывать надо мной контроль, потому что это неэтично с позиций бинарной морали.

— Зачем перехватывать над тобой контроль? Если снова с катушек съедешь?

— Ага.

— Мда, дела… У меня есть одна идейка на этот счет. Но пока поехали отсюда.

Я молча повиновался.

***

Мы проехали по Посаду между бараков, возле которых кое-где копошились незнакомые люди, по грунтовой дороге добрались до холма с беседкой, в которой я когда-то беседовал с Аней-комбайнершей, обогнули его и направились к воротам в заборе, ведущим в Поганое поле.

У этих ворот раскорячился неуклюжий гибрид зерноуборочного комбайна и экскаватора. Возле него двигалось трое человек.

Я с неудовольствием затормозил: комбайн перегораживал дорогу.

— Сейчас я заставлю их убрать, — бросил я, вылезая из машины.

Витька вышел тоже — наверное, не желал оставлять меня один на один с твердолобыми сиберийцами, пока я не остыл от недавней жестокой экзекуции. А я не остыл. Вина, небольшой стыд, негодование и отголоски злости сплавились в неприятный ком в груди и давили на сердце. Не то чтобы я сильно жалел о том, что прикончил Админа — сволочь он та еще и ничего другого, по сути, не заслуживает, — но потеря контроля на почве идеи-фикс, чтобы непременно заставить Админа признать свою неправоту, вызывала сильнейшее сожаление и неудовольствие на самого себя.

“Ты давно этого хотел, так чего строить из себя невинность? — хихикнул мысленный циничный голос. Когда-то именно этот голос предположил, что баба Марина сама захотела быть изнасилованной Уродами в ночном лесу. — Судов здесь нет, а сила есть. И желание. Так чего сожалеть? Ты совершил праведный суд, и это хорошо”.

Задумавшись обо всех этих делах, я замешкался и не наложил сразу волшбу на троицу у комбайна. Они уставились на нас с Витькой — две женщины и один мужчина.

Одну женщину, точнее, молодую девушку в косынке и рабочей потрепанной одежде, я узнал. Аня Васильева! С ней-то я и беседовал в беседке в день своего глюка в квест-камере. А потом целовался у барака, где жила моя тетя Вера.