– Я ставлю «Макбет» в марте и прощаюсь со всем.

Теми откинулся на кресле, еле сдержав улыбку. Фраза маэстро отдавала детским демаршем.

– Чтобы поприветствовать что, Джузеппе? – спросил он.

– Ферму!

Глаза Теми округлились, а Верди кивнул в подтверждение сказанного и продолжил:

– Ферму, на которой можно счастливо работать не менее двенадцати часов каждый день, не видя и не слыша суеты людской. Возделывать виноградники и огороды, бродить по полям и орошаемым лугам…

– Я слышал, после «Макбета» ты обещал оперу подданным юной Виктории?

– Значит, лондонская премьера и прощай все!

Солера все же рассмеялся.

– Ты не сможешь не слышать музыки полей и орошаемых лугов, и она уговорит тебя вернуться в оперу! – воскликнул он.

– Ты когда-нибудь задумывался о том, сколько людей были покалечены и изуродованы под звуки моей музыки? – тихо прорычал Верди в ответ.

– Джузеппе… – от веселья Солеры не осталось и следа, он запнулся в несвойственной для себя невозможности найти слова.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга, пока Джузеппе не фыркнул с презрением и не отвел взгляд в сторону.

– Прошу прощения синьоры. На кухне просили уточнить, соизволит ли синьор Солера остаться на ужин, – раздался услужливый голос от дверей гостиной.

– Идите прочь! – рявкнул Джузеппе.

Явно привыкший к крикам хозяина слуга пожал плечами и послушно исчез.

Темистокле молча ждал, когда его друг вновь заговорит. Джузеппе встал, подошел к барному столику, налил себе бокал самого модного в те времена монтальчинского вина, сделал большой глоток.

– Будешь? – спросил он, не поворачиваясь.

– Пожалуй, – протянул Теми.

– Я не слышу музыку уж скоро два года, – размеренно проговорил Джузеппе, наливая второй бокал, – Я просто укладываю аккорды, как кровельщик укладывает черепицу, не имея никакого желания творить волшебство звуков. Теперь все это еще и не ради свободного народа, а для того, чтобы сменить одного царственного тирана на другого.

– Это по-прежнему единая Италия, Джузеппе, и итальянский монарх, – Темистокле встал, чтобы принять бокал, явно настроившись на длинный монолог, – Твои оперы вдохновляют…

– Мои оперы?! – Джузеппе с такой силой приземлил винный графин на стеклянную поверхность столика, что после оглушительного звона по ней поползли белые лучики трещин.

Солера замер, стоя за его спиной. Джузеппе, облокотился ладонями на столик, сделал несколько вдохов, как будто перед прыжком, потом выпрямился, взял бокал и выпил еще глоток вина.

– Мои оперы… – продолжил он с пугающим спокойствием и безразличием в голосе, – Я фактически отправил на тот свет всю свою семью во имя моих опер. Затем, во имя моих опер, я оставил женщину, которую любил, когда она больше всего во мне нуждалась. Теперь людей убивают со строками из моих опер на устах. С меня хватит… моих опер…

Необычная серьезность проявилась на лице весельчака Солеры. Он подошел к Джузеппе, взял предназначавшийся ему бокал.

– Ты смешиваешь результаты своих опер и своих амбиций в одну большую кучу, друг мой, – промолвил Темистокле, вернулся к креслу и, усевшись в него, добавил, – Давай, возьмемся за дело. Я выслал тебе дюжину исписанных листов в придачу к исправлениям речитативов твоего пухлощекого венецианского подмастерья. Какие будут замечания?

– Я пришлю тебе инструкции до конца недели, – выпалил все еще стоявший спиной к Теми Джузеппе и вышел из комнаты, швырнув по дороге на пол бокал с вином.

Верди мерил шагами дубовый паркет коридора обиженный и разъяренный. Неужели в мире нет ни одного человека, способного его понять? Способного смотреть на него, Джузеппе Верди, безотносительно арий, хоров, ансамблей и, чтоб они были прокляты, опер!

– К черту, к черту, к черту, к черту все… – истерично бормотал он себе под нос, почему-то задыхаясь.

Джузеппе вошел в кабинет, захлопнул за собой дверь. Сердце бешено колотилось, каждый его удар гулким звоном отдавался в висках. Пол под ногами пошатнулся, живот пронзила резкая боль. Издав сдавленный крик, Джузеппе рухнул на пол.

Отдых на водах в Рекоаро-Терме могли позволить себе лишь избранные. Респектабельные дамы и господа, в основном почтенного возраста, насыщали свои потрепанные временем тела минералами в мраморных ваннах, очищали организмы диетами, принимали воды источников внутрь. Все это, разумеется, согласно предписаниям лучших врачевателей Апеннинского полуострова. Безупречная роскошь обстановки. Умиротворение горных просторов.

Граф Джованни Андреа Маффеи скучал в оздоровительном отеле уже почти три недели, но возвращаться в родной Милан совсем не хотелось. Чуть меньше месяца назад его супруга Кларина все же произнесла слова, которых он с ужасом ждал уже пару лет. Предложение расстаться по обоюдному согласию граф поддержал, не выказав ровным счетом никакого расстройства. Он давно понимал, что жизнь рядом с ним не доставляла супруге никакой радости. Держать ее подле против воли он смысла не видел. И все же было грустно.