– Мне нужен отдых, – попытался отмахнуться Джузеппе, – Полагаю, момент идеально подходит для путешествий?

Три года с момента их первого разговора прошло, а значит, революционные восстания по всему полуострову должны были начаться со дня на день.

– Это правда, – Мадзини улыбнулся и кивнул. То, что маэстро в курсе приближающихся волнений, не было для него сюрпризом, – Италия не будет безопасным местом в течение следующих нескольких месяцев. А что потом?

Джузеппе чувствовал, что рано или поздно разговор должен был повернуться в сторону уговоров оставить мысли о пенсии, но все же неприятно щекочущее раздражение заставило его поежиться.

– Правильно ли я понимаю, что у вашего любопытства, синьор Мадзини, есть вполне конкретные цели? – ответил вопросом маэстро, – Я выполнил все свои обязательства перед вами, не правда ли?

– С лихвой! – воскликнул политик, – И теперь вы слишком ценная фигура, чтобы Италия вас отпустила!

Мадзини открыто смотрел на Верди с лицом, выражавшим искреннее дружелюбие, но отблески огня в его глазах казались маэстро дьявольски зловещими. Тщеславие – любимая приманка на крючке у сатаны. Джузеппе вдруг поменялся в лице. Он понял, насколько чужда и безразлична ему стала эта приманка.

– В политике человек либо крупица в толпе, либо ценная фигура на шахматной доске. В любом случае, сам человек важности не имеет, – глухо произнес он.

– Свобода нации не может измеряться благополучием одного человека, маэстро, – лишь снова улыбнулся Мадзини.

– Создание единого итальянского королевства – благороднейшее дело, но оно не имеет ничего общего со свободой нации, – вздохнул Джузеппе. У него не было ни малейшего желания исполнять реверансы и облекать свои мысли в почтительные формы.

– Это всецело зависит от качеств будущего суверена, – не было и тени того, что слова маэстро хоть сколько-то смутили синьора Мадзини, – Который, как вы можете убедиться, довольно высоко ценит преданность.

Мадзини перевел взгляд на конверт, лежавший на кофейном столике и продолжил:

– Вексель Савойского королевского дома. На ваше имя. Полюбопытствуете?

Верди нехотя взял и открыл конверт. В следующее несколько секунд тишины маэстро, смотрел на документ с лицом человека, который искренне не верит своим глазам, а Мадзини наблюдал за ним, расплывшись в довольной улыбке.

– При приблизительном подсчете указанная сумма утраивает прибыли, полученные вами за период нашего небольшого соглашения. Похоже, «три» – ваше счастливое число, маэстро, – продолжил он, – Доступно для обналичивания через год вместе с титулом графа, что будет дарован лично его величеством. При условии, разумеется, что вы продолжите радовать нас своим искусством.

Джузеппе оторвался от документа и поднял голову. Выглядел он до глупого обескураженно.

– Иногда положение ценной фигуры на шахматной доске неплохо окупается, – закончил политик многозначительным тоном.

– Я… – поднявшийся в голове маэстро вихрь трещащих на невероятной скорости умозаключений, похоже, лишил его дара речи.

– У вас есть год, чтобы подумать и дать ответ, – доброжелательно отмахнулся Мадзини.

Когда Джузеппе ехал в карете обратно домой, держа в руке предложенный вексель, ему казалось, что ладонь горит. Разорвать конверт хотелось так же сильно, как и прижать его к сердцу. Такого статуса, такого состояния и титула никогда даже близко не было ни у одного композитора, что знала итальянская земля. Когда-то парнишка, трущий засаленными тряпками столы придорожного трактира, теперь мог стать купающимся в роскоши графом Верди…

Всю ночь маэстро провел за столом кабинета. В ритме стука своего вечного спутника-метронома он барабанил пальцами по подлокотнику кресла и стеклянными глазами смотрел на вексель Савойского королевского дома, лежавший перед ним. Сидел он так, пока глаза не закрылись и его не забрал сон.

Наутро богато убранная карета, кряхтя под тяжестью дорожных сундуков, унесла маэстро Верди прочь с итальянской земли.

Уже через несколько дней и еще много недель после Джузеппе часами гулял по не знакомому с ним городу, не торопя свой отъезд в Лондон. Даже на самой людной улице он был один. Его не узнавали, не пытались с ним заговорить или поприветствовать. Маэстро Верди был никем и чувствовал себя цепным псом, выпущенным на волю. Он наслаждался улицами, скверами и людными кафе, познавая заново звуки бытия и мало-помалу возвращая себе дар слышать их песни.

Июнь 1847 года в Париже выдался на редкость жарким. Желтые лучи летнего солнца наполняли просторную благоустроенную гостиную теплым светом. День был выходной, семья наслаждалась заслуженной праздностью.

Мари Стреппони в нарядном голубом сарафанчике играла на полу посреди комнаты с Камилло и Пеппиной. Уютно устроившись на резной кушетке в углу вышивала синьора Стреппони. Саверио за столом напротив сортировал корреспонденцию.

Джузеппина наигрывала на фортепиано мажорный вальс. Ее щеки были полны здорового румянца, глаза – искреннего умиротворения.