Стоял теплый осенний день. Лужайку на заднем дворе домика Стреппони украшала идиллическая семейная картина. Синьора Стреппони сидела на скамейке, заплетая косы своей младшей дочери. Мари, плюхнувшись на землю рядом с матерью и прижавшись спиной к ее коленям, играла с плюшевым мишкой.

Саверио, тоже расположившись прямо на траве, мастерил из веточек игрушечный кораблик. За ним с упоением наблюдал рыжеволосый мальчик лет четырех, и трехлетняя девочка в простеньком лиловом платье. Сына и дочь Джузеппины звали Камилло и Пеппина.

Джузеппина сидела рядом на большой подушке. Живот у нее был огромный, но сама она выглядела исхудавшей. Великолепие и очарование испарились из ее черт. Глаза обрамляли темные круги, впалые щеки приобрели землистый оттенок. Опершись левой рукой на стоящий перед ней этюдник, с лицом, не выражавшим ничего, кроме апатии, она рисовала углем на большом листе плотного картона. На желтоватом бумажном полотне по велению ее руки проявлялся небрежный, но изящный набросок царившей на лужайке сцены: синьора Стреппони, Мари, Саверио, дети.

На мгновение Джузеппина замерла. Ее дыхание едва заметно участилось, Взмах руки, и в небе над поляной на эскизе появилась музыкальная нота. Потом другая, третья, четвертая… С каждой нарисованной нотой лицо Джузеппины все больше и больше погружалось в печаль и горечь.

Внезапно резкая, но пока несильная боль взяла ее живот в тугое кольцо. Сомнений быть не могло: у нее начались роды. Джузеппина взглянула на мать, и та все поняла без слов.

В вечер, когда Джузеппина в забытом богом захолустье корчилась от боли, пытаясь вытолкнуть из себя дитя, в величественном Ла Скала шел шестой спектакль второго сезона «Набукко». Эрминия Фреццолини, прекрасная двадцатипятилетняя уроженка Орвието, внешне чем-то напоминающая Джузеппину виртуозно исполняла Абигайль. Наряд, который в прошлом сезоне украшал синьорину Стреппони, теперь послушно облегал женственные формы новой блистательной солистки. Несравненное сопрано, непревзойденная красота. Зал был полностью во власти ее чар.

Мерелли с явным удовлетворением смотрел на сцену. Синьоре Мерелли рядом с ним было скучно. Кларина Маффеи наслаждалась представлением с выражением учительского одобрения на лице, а синьор Маффеи боролся со сном.

В переполненном восторженной публикой зале ария Абигайль и оркестр уходили в крещендо, а в домике окруженном полями, Джузеппина кричала все громче и громче. Крики уже не подчинялись ее воле.

– Давайте, дорогуша, помогите мне! Мне нужен один сильный толчок! – командовал доктор, сидя у изножья кровати и запустив руки под простыню, что прикрывала колени Джузеппины.

Синьора Стреппони сидела подле дочери, вытирая ей лоб. Акушерка подала доктору большой поднос с родильными инструментами, но тот метнул на нее тревожный многозначительный взгляд и кивнул на стол, стоящий в углу комнаты. Поняв безмолвные указания, акушерка побежала с инструментами к столу и начала раскладывать на нем простыни. Джузеппина завопила в очередном приступе боли.

– Один сильный толчок! Только один, давай!!! – строго прокричал доктор.

Еще одно усилие, и ребенок оказался под простыней. Акушерка подхватила дитя, завернула его в одеяло и вместе с доктором поспешила к столу, где чуть ранее вела приготовления. Ни синьора Стреппони, ни Джузеппина не могли видеть, что происходит за спинами принимавших роды, но было похоже, что они пытаются реанимировать ребенка.

– Плач… Я… я не слышу его плача… – пролепетала, едва дыша, Джузеппина.

В эту минуту на сцене Ла Скала уже пел хор еврейских рабов. Зрительный зал подпевал артистам. Небывалое для оперы зрелище. Слова произведения, которое уже весь Милан величал «гимном освобождения», благодарная публика знала наизусть. Сидя на композиторском кресле, Джузеппе смотрел на воодушевленно поющих людей и не мог удержаться от гордой улыбки.

А Джузеппина, лежа в постели, молча уставилась в спину врача уже без какой-либо надежды на чудо. По ее измученному лицу беззвучно катились слезы. Синьора Стреппони крепко сжимала ее руку. В звенящей от скорби тишине доктор обернулся, посмотрел на мать с дочерью и грустно покачал головой. Джузеппина стиснула зубы и закрыла глаза.

Когда занавес опустился и пурпурный зал великого театра взорвался овациями, Верди вышел на сцену для поклона вместе с другими артистами. Публика неистовствовала, не желая его отпускать. Джузеппе улыбался, но в этой улыбке не было радости, на его лице сверкал лишь холод самодовольства.

За пару десятков миль от домика Стреппони тончайший хрусталь на люстрах величественного зала содрогался от рукоплесканий и криков восторженной публики.

Джузеппина сидела в сгущающейся вечерней тьме на лавке своего поросшего мхами и сорняками сада. Тишину нарушали только шелест листвы, мухи и комары. Жить ей не хотелось вовсе.

За окнами знаменитого на весь Милан салона Кларины Маффеи кружился густой январский снег. Каждую среду здесь собиралась наидостойнейшая светская публика, чтобы провести время в содержательных и не очень беседах, играх в карты, дегустации вин, поэтических декламациях и музицировании.

Велись дискуссии и политические. Салон славился тем, что здесь собирались представители круга интеллигенции, чей патриотизм и симпатии к идее объединения Италии были на грани дозволенного правящим режимом. Иногда жаркие споры о будущем родной земли длились часами.