– Знаешь, ты, если пожелаешь, можешь переехать обратно ко мне, – задумчиво предложил он и посмотрел на Верди, который, кажется, ничего вокруг себя не замечал, – Какие будут инструкции, маэстро?

Джузеппе ткнул пальцем в одну из страниц на столе, просматривая другую.

– Убери дуэт Фенены и Измаила в третьем акте.

– Это противоречит логике построения акта, – возразил Теми.

– Логика убивает жизнь. Замени его пророчеством Захария. Хватит с нас любовных игрищ, – ответил Джузеппе, делая какие-то пометки, – Пророчество об освобождении евреев из плена будет криком угнетенных людей, пробуждающим в сердцах патриотический настрой.

Солера еще раз в замешательстве оглядел комнату в поисках второго стула. Не найдя лучшего решения, он взялся за край стола и без предупреждений потащил его к кровати.

– Пробуждение патриотического настроя в сердцах, – проговорил он, вытягивая стол из-под локтей изумленного Джузеппе, – будет запрещено австрийской цензурой задолго до того, как угнетенные люди успеют открыть рты, чтобы крикнуть.

Солера устроился поудобнее на кровати за столом, взял страницу, на которую указывал Джузеппе, и причмокнул, глядя на комментарии.

– Могучая австрийская цензура не обратит внимания на мелкого неудачника Верди, возразил маэстро, схватив стул и передвинув его к столу.

– Что у тебя на уме, Джузеппе? – нахмурился Солера.

Верди сел за стол и опять уткнулся в бумаги.

– Мне нужна песнь для нации, а не слащавая беллетристика для дам, – пробормотал он.

Брови Солеры поползли вверх. Он снова провел глазами по врученной ему странице.

– Песнь для нации… в опере?! Однако… – скорее принимая вызов, чем с сарказмом произнес он.

– Измаил?

– Синьор Миралья.

– Захария?

– Я бы предложил Проспера Деривис.

Немногим менее девяти месяцев после ночи, когда Верди посетили воинственные кличи струнных аккордов, композитор сидел в одном из двух больших кресел перед столом Мерелли и обсуждал с курящим трубку импресарио возможный состав исполнителей своей будущей оперы. Джузеппе опять был опрятен, причесан и одет в чистый камзол, но вид у него был усталый и нездоровый. Почти год он провел в агонии творчества, практически не выходя на улицу из своей маленькой сырой норы. Музыка вновь спасала его от боли, уводя в заживляющее все раны царство созвучий, но взамен требовала исступленного, одержимого служения себе.

Пригрезившийся разговор с Маргаритой, выбор Солерой для либретто именно истории Вавилонского царя и бесконечно звучащие в голове струнные и духовые призывы к борьбе соединились для Джузеппе, как части пазла, в единую картину. Он видел в этой картине бесспорное доказательство того, что высшие силы избрали его для миссии, куда более важной, чем развлечение публики незатейливыми историями под искусный аккомпанемент. Он должен был пробудить родной народ. Он должен был создать оперу, великую оперу, которая станет гимном и маршем освободительного движения Италии.

Искренняя вера в полученные знаки подняла его с постели, помогла пережить боль потерь, наполнила вдохновением. И все же, двинувшись вперед, Джузеппе пришлось оторвать и оставить где-то позади ту часть себя, что хранила тепло воспоминаний о вечерах у рояля в доме Барецци, миндальном запахе духов Маргариты и детском смехе в соседней комнате. Что-то внутри него отмерло и было утеряно навсегда. Иногда, Джузеппе казалось, что теперь он стал сильнее и жестче, но горечь все еще часто навещала его по ночам.

– Абигайль? – Мерелли подошел к последнему имени в списке ролей.

– Джузеппина Стреппони, – Джузеппе попытался сказать это как можно более непринужденно. Как ему показалось, это не очень получилось.

Мысли о Джузеппине не покидали его с той поры, как к нему впервые пришли идеи о партии Абигайль. Он настойчиво слышал именно ее голос. Верди играл с ее бархатным сопрано, как художник с красками, и тот благодарно исполнял все его капризы. В образе Вавилонской царицы являлась она незваной, словно призрак, в его сознание и наполняла небывалым творческим подъемом. Со дня смерти Маргариты прошло почти полтора года, овдовевший маэстро был еще очень молод, и его сердце нуждалось в любви. К моменту, когда опера была закончена, Джузеппе уже полностью поглотили романтические мысли о прекрасной диве.

Мерелли поднял глаза от списка и кажется хотел что-то сказать, на мгновение задумался и передумал давать комментарий.

– Набукко… Не Навуходоносор? – отходя от темы выбора артистов, спросил он.

– Я хочу быть уверен, что людям не придется тренироваться, прежде чем произнести название моего произведения, – ответил Джузеппе и грустно улыбнулся воспоминанию об одном из самых прекрасных вечеров в своей жизни.

Мерелли усмехнулся. Отложил трубку. Выдержал паузу.

– На сегодняшний день я не в состоянии предоставить хоть сколько-нибудь значимый бюджет… – начал было он, но Верди его перебил.