– Не переходи черту, моя дорогая, – сказал он настолько дружелюбно, как будто предлагал ей чашечку чая.

Джузеппина сделала глубокий вдох и вдруг ее побледневшее от ярости лицо стало совершенно спокойным.

– Никто не исполнит Абигайль лучше меня, – промолвила она ровным тоном.

– В этом я не сомневаюсь, – ответил он все еще не удостоив Джузеппину взглядом.

– Я продержусь сезон, а после можно будет взять длительный отпуск, как настаивает доктор Полини. Никаких летних гастролей в этом году. Все будет хорошо.

Мерелли так и не счел нужным оторваться от бумаг.

– Безответственно, душа моя, с какой стороны ни посмотри, – проговорил он все в том же предлагающем чаю тоне, – Интересно было бы знать: жертвуешь ты собой во имя искусства или во имя Верди?

Джузеппина вздернула подбородок, ничего не ответив. Остаток пути они не разговаривали. Он работал с бумагами, она смотрела в окно.

Добравшись до дома, Джузеппина пошла распорядиться насчет ужина, а Мерелли остался в гостиной и сел за рояль. Многие считали его существом бездушным, способным размышлять лишь категориями прибыли даже там, где всецело должно царить чистое искусство. Но Бартоломео искренне любил музыку. Господь не даровал ему способности к сочинительству, но подарил талант ощущать, а главное понимать послания, что неизменно несут с собой мелодии и ритмы, а потому ему с той же легкостью давалась музыкальная импровизация, что и красноречие.

Он задумчиво поставил пальцы на клавиши. День был тяжелый, сегодня каждый второй на пути раздражал его безрассудным упрямством. Джузеппина стала достойным завершением этой череды. В комнате зазвучало одно арпеджио, второе, третье… Пожалуй, сейчас ему хотелось соль бемоль мажор. Тоника, терция, квинта, и он отпустил пальцы в свободное движение. Рояль радовался им, как кот рукам хозяина, мурлыча одухотворенную тихую мелодию, которая, казалось, расслабляет все пространство вокруг. Мерелли улыбнулся. Такие минуты приносили ему больше успокоения, чем добрые десять часов глубокого сна.

Джузеппина вошла в комнату, подошла к нему и обняла за плечи. Мерелли неторопливо взял пару финальных аккордов.

– Как же я люблю, когда ты так играешь, – тихо и нежно проговорила она.

Он откинулся на нее спиной, прижался затылком к груди Джузеппины и взял ее ладонь в свою.

– «Набукко» рушит каноны традиционной оперы, – сказала она как можно более примирительным тоном, – Гениальная идея – это всегда риск. А мы с тобой видели слишком много смелых идей, задушенных неуклюжим исполнением.

– Тебе нужен перерыв вместо того, чтобы давать при первом появлении две октавы от си малой до си второй, и тут же терцет от до третьей! – вспылил Мерелли, а потом вздохнул и пробормотал, – Боже, как он вообще мог до этого додуматься…

– Это невероятно прекрасно, – улыбнулась она.

– Тут трудно возразить! – согласился он.

Джузеппина крепче обняла своего импресарио.

– Мы оба знаем, что моя сценическая жизнь, похоже, подошла к финалу, – проговорила она.

Он резко повернулся, готовый возразить, но Джузеппина положила пальцы на губы Мерелли, останавливая его.

– Ты можешь представить что-то лучше Абигайль для моего последнего акта? —промолвила она.

С непроницаемым лицом Мерелли встал.

– Твое желание для меня закон, дорогая, – не выражающим ни единой эмоции голосом проговорил он и, не утруждая себя никакими дальнейшими объяснениями, направился к двери, – Уже поздно. Не пора ли нам поесть?

Джузеппина в замешательстве от такой внезапной и подозрительной капитуляции послушно последовала за ним.

Одна из причин, по которой Бартоломео Мерелли, раньше менявший любовниц как перчатки, уже пять лет состоял в отношениях со своей очаровательной оперной дивой, была в том, что она прекрасно чувствовала, когда стоит замолчать. Остаток вечера они провели в беседах на отвлеченные темы, а потом мирно уснули.

А вот Темистокле поспать не дали. Около трех часов ночи его поднял с постели громоподобный стук в дверь. Теми зажег свечу, посмотрел на часы, пробормотал ругательство и, на ходу натягивая халат, в тревоге начал спускаться по лестнице. Во входную дверь колотил совершенно окоченевший на зимнем, ночном морозе Джузеппе.

Солера открыл дверь и Верди одним прыжком очутился в коридоре.

– Мы должны добавить еще две партии хора! – с нездоровым возбуждением с порога заявил он вместо приветствия.

– Что? – спросонья пробормотал Темистокле. Если бы он не был таким сонным, то точно поколотил бы своего неугомонного друга.

– Хор должен исполнять доминанту в половине сцен, – все с тем же воодушевлением проговорил Джузеппе, снимая пальто, – Ты только представь! Действие будет развиваться от хора к хору, и наша песнь уже не про царей, а про народ!

– И мы нарушим еще один закон классического оперного порядка, – с угрюмым сарказмом ответил Солера, наблюдая как Верди, не ожидая приглашения, направился к лестнице.