– Возможно, это к лучшему, синьорина, – с легкой грустью ответил он.

– Когда назначена дата премьеры?

– На пятое сентября.

В теплой дружеской беседе Верди проводил Джузеппину до ее экипажа и распрощался с ней на долгих два месяца. Раньше октября в насыщенном графике дивы Милан не появлялся.

Джузеппе гулял по улицам города до глубокой ночи. Ему не хотелось домой. Звуки вокруг упрямо рождали только натуральные миноры, некоторые из которых были весьма милы, но все они совсем не годились для комедийной мелодрамы. На душе было тоскливо, в голове мутно, в теле тяжело.

Когда он добрался до дома, Маргарита уже спала. Он медленно прокрался в спальню, сел на краешек своей половины кровати и начал раздеваться ко сну.

– Папа навестил нас сегодня, – произнесла вдруг Маргарита, не открывая глаз. Верди на мгновение замер. Впервые за очень долгое время она сама начала разговор.

– Мне жаль, что я его не застал, – ответил Джузеппе, расстегивая камзол.

– Он предлагает мне перебраться в родные стены Буссето, пока ты полностью занят начавшимися репетициями, – она все так же лежала, уютно укутавшись в одеяло и не открывая глаз.

– И что ты ответила? – Верди предчувствовал надвигающуюся бурю.

– У меня нет желания ехать без тебя.

– Значит, тебе не следует ехать, – ободрительным тоном ответил он, все еще занимаясь своим туалетом.

– Я хочу, чтобы мы уехали вместе.

– К сожалению, – проговорил он, кряхтя развязывая ботинки, – в данный момент о таком желании не может быть и речи.

Маргарита открыла глаза.

– А когда о моем желании будет идти речь?

Джузеппе повернулся к Маргарите и посмотрел на нее, будучи несколько сбитым с толку. Маргарита села, ее лицо было пугающе спокойно. Когда она заговорила, Верди впервые в жизни услышал стальные нотки в тоне жены:

– Ты желал славы, и мы покинули дом моих родителей через четыре недели после того, как Вирджиния ушла из этого мира.

– Герита…

– Мы жили в этой крошечной сырой норе, где я никого не знала. Ты всегда был в отъезде, и то, что я хочу, никогда не бралось в расчет, – она говорила так медленно, как будто каждое слово было тяжелой гирей, которую ей для самой себя нужно было взвесить.

– Ты несправедлива, Герита… – еще раз неудачно попытался перебить ее Джузеппе.

– Ты оставил меня ради репетиции на следующий день после того, как малыш Ичилио сделал свой последний вздох. Когда наступит очередь моих желаний, Джузеппе?

– Я делаю это ради нас!!! – Верди сам испугался того, как резко и грубо он выкрикнул эти слова.

Маргарита вздрогнула и посмотрела ему прямо в глаза. Это был взгляд того, кто понимает, что есть пропасть, которую он не в силах преодолеть. Молча она забралась обратно под одеяло, отвернулась и закрыла глаза.

– Ты делаешь это вопреки нам, – тихо промолвила она.

Джузеппе был совершенно обескуражен. Его эгоцентричная система ценностей отторгала слова Маргариты как чужеродное тело. Словно избалованному ребенку, ему хотелось броситься к ней в ноги, тянуть ее за подол, кричать, что есть мочи, требовать чтобы его Герита к нему вернулась. Он был готов рыдать, что измучился без ее поддержки, что ему тоже нужно утешение, что он сам уходит все глубже и глубже в болото уныния, и ему как воздух нужны ее плечо и ее улыбка. В конце концов, он тоже любил всем сердцем своих детей! Но он не решился сказать и слова. Вернее, не смог найти стоящих слов. Лучше уснуть и дать утру принести с собой свежие мысли. Верди лег на свою половину кровати и вскоре забылся глубоким тяжелым сном, как будто провалился в черную яму.

В третьем часу ночи Джузеппе проснулся от того, что Маргарита, лежащая рядом с ним в постели, билась в лихорадке. Он резко сел, коснулся ее лба, схватил ее запястье, поцеловал его. Тело жены горело.

– О, нет… нет, нет, нет, нет, нет… – в панике забормотал он. Какая-то часть его до конца не проснувшегося сознания еще надеялась, что он просто видит ночной кошмар.

Дрожа всем телом, Маргарита с щемящей нежностью посмотрела на мужа.

– Мне жаль, Джузеппе. Прости. Я так виновата…

Он смотрел в ее блестящие слезами глаза. Сомнений быть не могло. Она прощалась. Вот он, еще один страшный удар. На мгновение Верди парализовало от ужаса, затем он спрыгнул с постели и истерически начал одеваться.

– Просто подожди немного, Герита. Я приведу тебе доктора! – крикнул он.

Маргарита кивнула и улыбнулась. Полуодетый Верди выбежал из комнаты.

Пышные летние деревья грелись в лучах яркого солнца. Пели птицы, шелестела листва. На кладбище Пармского городка Буссето шли похороны. Местный священник монотонными волнами лил молитву над гробом, вокруг которого стояли синьор Барецци с убитой горем, висящей на его руке женой, Темистокле Солера, Джузеппе Верди и еще пара десятков искренне и не очень скорбящих людей. Сегодня хоронили Маргариту Верди.

Рядом со свежевырытой могильной ямой стояли два надгробия: «Вирджиния Мария Верди, 26 марта 1837 – 12 августа 1838» и «Ичилио Романо Верди, 11 июля 1838 – 22 октября 1839».

Джузеппе смотрел на гроб жены и отчаянно пытался хоть что-то почувствовать, но не мог. Не было ни эмоций в груди, ни ощущений в теле. Казалось, оторви ему кто сейчас ногу, он и этого не заметит. Он провел ногтями левой руки по правой ладони с такой силой, что в процарапанных следах появились капельки крови. Но где же боль? «Она забрала с собой все живое, что оставалось во мне» – подумал Джузеппе, наблюдая за красными бусинами, растущими на его ладони. Он поднял голову и посмотрел на кроны тополей. Голос священника перешел в бессвязное бормотание… Шелест листьев зазвучал мелодией. Крылья воробья, трепещущие на ветке, добавили тремоло на литаврах. В теле появилось едва уловимое ощущение тепла. Вот воробей сел на куст рядом со своими собратьями, и их чириканье стало введением партии флейты…