Багров ушел не оборачиваясь. Подполковник не проводил его взглядом. Медленно допил пиво, доел последние гренки и тоже подозвал официанта для оплаты заказа.

«Он врет и не говорит всей правды. Он понимает, что мне что-то известно.»

Так думал Сезонов, выходя на теплую погожую улицу из кафе.

Так думал Багров, спешно направляясь к своему автомобилю, мрачным, полным раздумий взглядом рассматривая горожан перед собой.

Выезжая с парковки, капитан достал мобильный телефон и набрал номер. Ответ последовал нескоро.

– Да, слушаю?

– Серёг, простучи-ка мне всё, до чего сумеешь дотянуться, на подполковника Валерия Сезонова. Из Москвы. Это мой личный запрос тебе.

– То есть никого не привлекать? Ладно, сделаю.

– Спасибо. Только тихо, никому об этом. И как можно скорее.

– Что-то случилось?

– Он что-то знает про полигон. Конкретно что, не знаю. И связывает его со смертью Ковалева.

– Погоди, еще раз, как, ты сказал, его фамилия? Сезонов?

– Да. Отчество не помню.

– Не надо. Я его запомнил. Сезонов Валерий Игоревич. Он несколько дней назад приезжал к полигону, когда я там был с трасологами.

Багров замолчал, пораженный новостью.

– А ты что мне не сказал про это!

– Я же его развернул сразу же, минуты через две, как он подъехал. Он ничего и никого даже увидеть не успел.

– Этот тип сейчас встречался со мной будто бы для приятельской беседы и заговорил о полигоне. Упомянул… кое-что. Если понимаешь, о чем я.

Теперь в трубку молчал следователь Аверченко.

– Это уже второй тип за последние месяцы, который догадывается о зверях, – летя по дорогам, не встречая на пути запрещающего сигнала для автомобилей, сухим голосом говорил Багров. – Сначала журналюга. Теперь этот, столичник.

– Значит, он как-то вышел на Яркова и встречался с ним.

– Получается, так. И этот очкастый ему всё рассказал, урод. Мало я его тогда побил… В общем. Мне надо знать по максимуму об этом подполковнике. Только сам не нарвись на проблемы в несогласованных поисках.

– Обижаешь. Поищу, будь спокоен.

– Ага, давай.

Багров сбросил вызов и, кинув телефон на соседнее с водительским кресло, вдавил на газ.

***

Кажется, настало время предпринять то, что пытался проделать Арсений. Пойти ва-банк.

Я начинаю его понимать. Что-то нестерпимо гложет. Не дает покоя. Занимает все мысли. Не жизнь, а… какое-то страдание от желания знать правду.

Некое ощущение границ дозволенного еще присутствует. Хотя нет, наоборот –происходитстирание этих граней. И всё же… аахх, как тяжело. Как нельзя разобраться. Как не можешь думать, но хочешь действовать. Как не хочешь действовать, а лишь можешь думать об этом.

Если бы ты не поехал на тот полигон, Арсений… Если бы…

Это ты заставляешь меня проследовать по твоему последнему пути. Ты подталкиваешь на поиск и добычу фактов и доказательств. Именно ты сам был бы рад узнать в действительности, что не так с этим злосчастным полигоном…

Наверное, за тебя это узнаю я.

Внутренний голос сопротивлялся, но чувство справедливости и поиска правды было непоколебимо и упорно. Внутри Сезонова страх боролся с желанием. Он понимал всю невероятность и рискованность предпринимаемого шага, но не знал, не имел даже приблизительного понимания, что может ему встретиться близ военной части.

Подполковник знал, что внутреннее противоречие будет терзать его, если он что-то сделает и если это же «что-то» не сделает. Невидимые когти будут скрести и щемить сердце, если он останется в гостиничном номере и начнет выдумывать новые планы, новые способы приближения к истине, равно как если бы он ехал по Костромскому шоссе. Тревога будет преследовать его, какой бы из двух вариантов он ни выбрал. И сердце будет бешено колотиться, в ушах и висках стучать горячая кровь, а тело будто опустят в ушат с холодной водой...

Главное, чтобы в действительности, отдавшись вольнодумию, не съехать в холодную воду – река еще совсем не прогрелась.

«Нива» подполковника пересекала Косой мост в сторону Московского проспекта. Сезонов был в ужасе сам от себя. Не он, но кто-то будто в его голове, за него решил и его ногами направился к машине, сел в нее, завел мотор и выехал в апрельскую ночь в сторону полигона.

Что. Я. Делаю.

Только эти слова весь последний час непрерывной каруселью занимали разум, отталкивая иные мысли, в том числе те, которые хотели достучаться до подполковника в отчаянном призыве и мольбе развернуться прочь и уехать, чтобы не нарваться на неприятности. Но тело будто околдовали. Будто управляли.