Но, как бы странно это не звучало, в этом теле теперь обитала женщина.

Восторженность и непосредственность, ранее столь присущие Дейдре, испарились. Восторгалась она теперь лишь Элазором. Ребёнок радовал её глаз и грел душу. Ко всему остальному миру она стала более сурова. Даже ко мне в каком-то смысле. И в таком поведении сыграло основную роль не инстинктивное желание уберечь малыша от всяческих невзгод, а переживания за мою судьбу. Как она честно призналась, её страшит неопределённость аниранского пути. Она с ужасом вспоминала дни без крепкого мужского плеча под рукой. Тот страх она больше не желала испытывать никогда… Она вспоминала дни, проведённые в неизвестности. Дни переживаний о том, почему я не прихожу. Почему не появляюсь. Почему не спасаю её. Но самые сложные моменты ей пришлось пережить, когда паника побеждала. Когда вера оставляла её. Были дни, когда она себя убеждала, что я никогда не вернусь. Что отныне она останется одна, а родной мир так и не будет спасён.

Да, Дейдра изменилась. Хоть по земным меркам она ещё не достигла двадцати лет от роду и, по идее, даже не начала цвести, суровые будни уже изменили её. Теперь рядом со мной лежала закалённая жизнью женщина, а не восторженная девушка.

— Утренний милих мне нравится больше, чем милих ночной, — промурлыкала Дейдра. — Валишься носом в подушку. Не разбудить тебя. А вот утром…

— Ты и сейчас меня разбудила, кстати, — я машинально толкнул кроватку, где что-то булькотел Элазор. Кроватка заходила туда-сюда, и я услышал довольный смех. — Хоть самым прекрасным способом, не спорю.

— А я уж подумала, ты не проснёшься, — засмеялась она. — Я так старалась, так старалась. А он хоть бы что — дрыхнет и дрыхнет.

— Потому что стал, наконец, высыпаться.

И действительно: с некоторых пор спал я, как убитый. Хотел бы я сказать, что стал спать крепко, потому что больше не испытывал тревогу за Дейдру и остальных. Но это не так. Я высыпался и спал крепко, потому что Голос больше не приходил ко мне. С того самого раза, где он наградил меня дифирамбами и восторженными аплодисментами иллюзорной толпы, я не видел больше снов. Вообще никаких. Когда я засыпал, я не засыпал — я отрубался. Не ворочался на кровати, не искал место поудобнее. Я просто погружался в темноту. И ни разу за прошедшие месяцы не увидел ничего. Больше не парил над лесами и озёрами. Больше не сидел на облаках. Я просто проваливался в беспамятство.

Продолжительное отсутствие подсказок, к которым я уже привык, поначалу немного беспокоило меня. Но, поразмышляв, я, кажется, сделал верный вывод: в Астризии аниранов не осталось. Голосу некуда меня гнать. Я и так знаю, где следующие два. Уверен, в первую же ночь, когда моя нога ступит на гальку острова Темиспар или на песчаный берег жаркой Флазирии, Голос укажет направление. Ткнёт пальцем, образно говоря. А не образно говоря — прикажет идти и убивать.

— Нет, наверное, это не я, — Дейдра картинно надула губки, когда я не поддержал её игру, а задумался. — Это, наверное, приближающаяся весна на тебя так действует.

— Это ты, — я крепко сжал её в объятиях. — Ты — моё сокровище.

Она заурчала, как кошечка. Прижалась ко мне, доверительно смотря счастливыми глазами.

— Мы бы могли прожить в этом дворце всю жизнь.

— Да, могли бы, — вздохнул я на её ремарку.

Об этом я тоже думал. И часто вспоминал разговор с профессором Гуляевым, где он рассказывал о причинах утраты мотивации. Сейчас его я, наконец-то, стал понимать. Осенние и зимние месяцы, проведённые в максимальном комфорте рядом с любимой женщиной, у любого отобьют желание что-либо делать. Просто живи в тепле. Ешь, пей, занимайся сексом. Расти сына, посади дерево мимоходом и, возможно, построй дом. Зачем спасать какой-то мир, до заката которого ты всё равно не доживёшь? Ну, возможно, ты доживёшь. Но точно не доживут те, кто тебе дорог. Не лучше ли потратить большую часть отмеренного тебе времени на мгновения счастья? На то, что действительно важно? На семью, например.

Но, как подобные мысли не старались сбить меня с верного пути, им не удавалось. Я точно знал, что стоит на кону. И помнил всех тех, кто пожертвовал жизнью ради того, чтобы аниран продолжал идти вперёд. Как бы мне не хотелось где-нибудь пустить корни, я никогда так не поступлю. По крайней мере до тех пор, пока не встречу это безжалостное инопланетное божество и спрошу у него: "За что?".

— У тебя был кто-то? — внезапный вопрос Дейдры совершенно не вязался с мурлыканьем на моей груди секунду назад. Поэтому я растерялся.

— В каком смысле?

— Ну, без меня. Пока ты был… там где-то. Женщины, я имею в виду. Были?

Прищурившиеся глаза буравили меня насквозь. Вопрос был настолько неожиданным и несвоевременным, что я не сразу сообразил отбить шарик для пинг-понга — сказать безапелляционное "нет!".

— Что за ерунду ты говоришь? — глаза я моментально отвёл. Ибо не только слышал басни про бабскую чуйку, но и на собственном опыте убеждался, когда меня — молодого футболиста — рассекречивали на раз. А затем устраивали скандалы. — Нет, конечно же.

— Не верю, — хоть я выбрался из кровати, Дейдра вцепилась в мою руку. — Я всегда умела видеть в твоих глазах ложь.

— Не выдумывай. С чего ты вообще взяла? Зачем мне кто-то, кроме той, кто смогла подарить сына?

Врать Дейдре не хотелось. Но ещё меньше хотелось признаваться. Ведь всё же не высшая необходимость управляла мною, когда мы с Фламелиной предавались плотским утехам. Я хотел её сам. И в те моменты совершенно не думал о Дейдре.

Я встал и принялся одеваться. Этот разговор мне совсем не нравился.