Лейтенант оделся и пошел только потому, что за ним наблюдал солдат. Солдат шел рядом и делал вид, будто ни о чем не догадывается.

Полковник Кандыбин встретил злыми, холодными глазами:

– Как прикажете вас понимать? Это что - демонстрация протеста против вчерашнего выговора? Объявляю вам пять суток ареста за невыход на службу! Предупреждаю, дело кончится плохо, если вы не исправитесь.

У Шатрова стучало в висках, еле держали ноги, тошнота подкатывала к горлу. Он равнодушно смотрел на полковника и думал: "Только бы не читал длинной морали".

Дежурный по приказу полковника отвел лейтенанта на гауптвахту.

Маленькая комнатка, беленые стены, цементный пол, железная койка, солдатская постель. До Алексея никто, наверное, не испытывал радости при виде этой тюремной обстановки. А Шатров облегченно вздохнул: наконец-то один, наедине с желанной кроватью! Можно бухнуться на нее немедля, не раздеваясь, и заснуть.

Так он и сделал.

Разбудили Шатрова поздно вечером. Начальник караула долго тряс его за плечо. Открыв глаза, Алексей не сразу понял, где он и что происходит. Над головой тускло тлела испачканная известью лампочка. Рядом с кроватью стояли два офицера. У Шатрова было ощущение человека, который очнулся в больнице после автомобильной катастрофы. Он не сразу сообразил, где находится.

Один из офицеров сказал:

– Вы можете идти.

Начальник караула стукнул каблуками, отдал честь, вышел. В оставшемся Алексей узнал подполковника Ячменева. Шатров поднялся и стал приводить в порядок свое обмундирование.

Алексей старался вспомнить, что с ним произошло. Вместе с похмельной одурью из головы выветрились все последние события.

Он с волнением ждал, когда заговорит подполковник, надеясь из слов его понять, за что угодил на гауптвахту. Для Шатрова было бы одинаковой неожиданностью услышать и что совершил преступление, и что не отдал честь генералу.

Ячменев стоял низенький, кругленький, пристально смотрел на неопрятного, помятого лейтенанта. Алексей вспомнил, как Берг называл его Афоня и утверждал, что на гражданке в колхозе Ячменеву больше одной брички не доверили бы. Замполит сел на табуретку, печально вздохнул и сказал:

– Когда я увидел вас впервые, подумал - замечательный будет командир. Была у вас подтянутость... И еще что-то располагающее и привлекательное. Я посмотрел ваше личное дело. Признаюсь откровенно - не нашел ничего, что могло бы объяснить ваше поведение. По бумагам вас можно допустить на самую ответственную работу.

– А по делам?
– спросил Алексей, надеясь разгадать, почему же он водворен на гауптвахту.

– По делам вас нужно, - подполковник помедлил, выбирая подходящее выражение, - нужно сначала лечить, затем учить и, если все это не поможет, судить и с позором выгнать из армии. Сегодня я пришел к вам как доктор лечить. Хочу поставить диагноз, хочу установить, где и когда вы заболели.

– О какой болезни вы говорите?

– Давайте определим ее вместе. Я читал автобиографию, которую вы писали, стараясь во что бы то ни стало попасть в училище, а теперь вы расскажите о себе просто так, как собеседнику в поезде.

Шатров усмехнулся и решил тут же воспользоваться приглашением быть откровенным:

– У нас не получится простая беседа. Мы не попутчики. Я арестованный, а вы тот, кто меня арестовал. Я подчиненный, вы начальник. Я младший, вы старший. Поэтому лучше задавайте вопросы, а я буду отвечать.

Голубые глазки Ячменева сверкнули холодком, он строго сказал:

– Я пришел серьезно говорить с вами, а не упражняться в красноречии. Между прочим, я вас не арестовывал и был против этой крайней меры. Говорю вам это не для того, чтобы расположить к себе и не в виде аванса за вашу откровенность. Я презираю вас, вы позорите высокое звание офицера, но, как политработник и коммунист, я обязан разобраться в причинах, толкающих вас на путь разложения. Я не собираюсь с вами заигрывать и приму все меры, чтобы эти причины были ликвидированы...

– Что же я должен вам рассказать?
– сухо спросил лейтенант.

Ячменев склонился на руку, потер глаза, лоб. Он, видно, очень устал за день.

– Черт тебя знает, о чем теперь с тобой говорить.
– сказал вдруг замполит с досадой.
– Хотел как с человеком, а ты сразу отбил желание. Разговора не получится. Теперь слушай, что я скажу. Вот смотрю я на тебя, Савицкого, Берга, Ланева, живете вы, как загипнотизированные. Видел на сцене - гипнотизер скажет: "Плавайте!" - уснувшие плавают, прикажет: "Смейтесь!" - они смеются. Вот так и вы - живете какой-то странной, призрачной жизнью. Люди в вашем возрасте революции делали, в Отечественной войне Родину отстояли; сейчас домны, шахты, каналы их руками создаются. А вы? Что вы делаете?

Подполковник встал, глаза у него были полны гнева, белые ресницы торчали, как иглы, желваки бегали по скулам. Махнув рукой, он вышел из камеры.

Вспышка Ячменева озадачила лейтенанта. Он подумал: "Политработники так не разговаривают. Много нужно гадостей натворить, чтобы разъярить такого спокойного человека, как Ячменев. Вот так Афоня - отчитал. Хуже, чем пощечин надавал! Нет, не в ту сторону я иду, не туда заворачиваю! Надо с этим кончать!"

Но не успел Алексей закрепиться в этом решении, как за дверью послышались голоса, и в камеру в сопровождении начальника караула вошли Берг и рыжий Ланев.