– А чем я перед тобой провинилась, Блейк?

– Ничем. Абсолютно ничем.

Тут она ударилась в слезы, приговаривая:

– Она такая красивая, а я дурнушка. За что ей дано счастье - ведь она шлюха! Но такая красивая...

* * *

Я подготовил необходимые документы и подал апелляцию - прекрасно знаю, что это бесполезно. Неделю спустя, когда мы с Хелен пришли в судейскую комнату, судья Харрингтон поморгал сморщенными веками, облизал тонкие губы сизым, как дохлая устрица, языком и произнес:

– Хелен Пиласки, хотите ли вы что-нибудь сказать, прежде чем я зачитаю вам приговор?

Хелен взглянула на него с полным безразличием.

– Нет, старик, - промолвила она.
– Мне нечего сказать вам.

– Обращайтесь к нему "ваша честь"!
– рявкнул вооруженный сержант-охранник и тут же смешался, когда Хелен, повернувшись, устремила на него холодный взгляд. Судья сказал:

– Что ж, Хелен Пиласки, в соответствии с законом, я приговариваю вас к смертной казни через повешение. Казнь состоится через тридцать три дня, и да сжалится над вами Господь.

– В самом деле?
– промолвила Хелен.
– Эх, старичок, похоже, чужая смерть доставляет вам удовольствие. Меня от вас тошнит - даже сильнее, чем от судьи Ноутона. От вас на милю разит ладаном.

– Уведите её отсюда!
– завопил Харрингтон.

Красотка Шварц и я вывели Хелен в длинный коридор, которым здание суда соединялось с тюрьмой. Я сказал надзирательнице, что хотел бы переговорить со своей подзащитной в комнате для свиданий.

– Ну и раскипятился же этот старый хрыч, - сказала Красотка.
– Никогда ещё его таким не видела.

– Да, пожалуй, - согласился я, а сам подумал, что Харрингтон мне это запомнит; ведь я даже не попытался заступиться за него и осадить Хелен. И вообще число жителей Сан-Вердо, не считающих меня своим лучшим другом, росло как на дрожжах.

– Вы не хотите оставаться один, мистер Эддиман?
– спросила вдруг Хелен.

– Да, - кивнул я.

– Одно дело, когда приговор ещё не оглашен, но совсем другое...

– Да.

– Здесь только одна дверь, - сказала Красотка Шварц.
– Если хотите, я попрошу полицейского подежурить возле нее.

– Дайте ей честное слово, - попросила Хелен.
– Да и потом - куда нам бежать?

– Эх, отважная вы женщина, - вздохнула надзирательница.
– Да, сэр, с такими я ещё не сталкивалась.

– Оставьте нас, Красотка, - устало попросил я.
– Пожалуйста.

– Хорошо. Я буду за дверью. И - не обижайтесь на меня, мистер Эддиман. Будь это в моих силах, я бы её отпустила. Но кто я такая? Полицейская крыса.

Она вышла, а мы с Хелен уселись за стол. Хелен сказала:

– Помиритесь с Клэр, Блейк. Не надо меня любить.

– Через тридцать три дня ты умрешь. Никакие апелляции и обращения нам не помогут. Они уже твердо решили, что должны повесить женщину. Подонки! Господи, Хелен, неужели тебе это безразлично?

– Да, Блейк. Меня это не трогает.

– Но почему? Ведь ты так молода. Тебе бы жить да радоваться. Почему тебе все это безразлично?

– Я не вижу смысла в этой жизни, Блейк. Неужели вам самим никогда не приходилось сталкиваться с чем-то непонятным и необъяснимым?

– С таким, как сейчас, я сталкиваюсь впервые. Послушай, Хелен, но теперь-то я должен узнать - почему ты убила судью Ноутона?

– А вы поверите, Блейк, если я вам скажу?

– Разве ты когда-нибудь меня обманывала? По-моему, ты не способна лгать.

– Лгать! И вы туда же. Господи, до чего же утомительно слушать эти слова, которым вы придаете такое большое значение. Правда и ложь, добро и зло! Что такое ложь? Взять хотя бы этого тщедушного старикашку, который приговорил меня к смерти - ведь вся его жизнь это сплошная ложь. Разве не так? Да и все вы живете в мире, где царит одно лишь притворство. Что значит - я вас никогда не обманывала? Разве кто-нибудь из вас пытался сказать мне правду? Или - себе и ещё кому-нибудь? Нет, не ложь ведь страшна, а правда. Все вы боитесь правды.

– Тогда испытай меня и скажи мне правду, - попросил я, пытаясь унять дрожь в голосе. Мне никогда ещё не приходилось видеть Хелен разгневанной если она была разгневана. Как бы то ни было, мне сделалось страшно.

– Вы хотите знать, Блейк, почему я убила Алекса Ноутона? Вам кажется, что это откроет вам глаза на что-то важное. Нет, Блейк. Я убила судью, потому что его жена молила о его смерти, а мне стало жаль её. Мне трудно это объяснить. Но в то воскресенье Рут Ноутон стояла в гостиной передо мной такая жалкая, несчастная и потерянная - женщина, которую он унижал, оскорблял и избивал в течение двадцати лет, - что я не могла не помочь ей. А она стояла и умоляла: "хоть бы он сдох, хоть бы он сдох, хоть бы он сдох, Господи, сделай, чтобы он сдох", - пока я не выдержала. Тогда я прошла к нему в кабинет, взяла его револьвер и пристрелила его.