Хелен кивнула.

– Да, Блейк.

– Сколько именно?

– Бедный Блейк - все в ней правда.

– Кто же тебя исцелил - Гиппократ? Или Иисус Христос? Скажи, Хелен хоть раз признайся. Почему ты не можешь сказать мне правду?

– Потому что все это бесполезно, Блейк.

Вошел судья и процесс возобновился.

* * *

Уставившись на стройную ладную фигурку миссис Ноутон, я мысленно взывал к вдове о помощи - больше просить мне было некого. "Женщину, подарившую вам жизнь, - молил я, - ждет смерть. Ее вздернут на виселицу варварский обычай, который тем не менее сохранился в нашем штате как узаконенный способ казни. Да, она убила, но - кого? Торговца наркотиками, сутенера и отъявленного садиста. Пожалуйста, не дайте ей умереть, ведь я люблю её. Даруйте ей жизнь, и я отдам вам свою любовь и все, что у меня есть в этой жизни".

Рут Ноутон пристально посмотрела на меня. Я повернулся к Хелен, а она вдруг улыбнулась. Во второй раз за все время нашего знакомства. Внезапно я ощутил себя окрыленным, словно семнадцатилетний мальчишка.

– Вы по-прежнему находитесь под присягой, миссис Ноутон, - напомнил судья Харрингтон. Затем обратился ко мне: - Можете приступать, мистер Эддиман.

– Миссис Ноутон, когда вы впервые узнали, что ваш муж изменяет вам с мисс Пиласки?

Сандлер так и взвился. Я, видите ли, задал свидетельнице наводящий вопрос, затем призвал её сделать умозаключение, да и сама постановка вопроса в такой форме совершенно недопустима.

Харрингтон уже менее охотно поддержал его. Он понимал, что не только лишит меня последней надежды, но и выбьет почву из-под ног.

– Перефразируйте ваш вопрос, мистер Эддиман, - предложил он.
– Мне кажется, что мы вправе приподнять завесу тайны над этой историей, хотя она и представляется такой неприглядной.

– Это не корректный перекрестный допрос, - настаивал Сандлер.

– Нет, вполне корректный, - мягко заметил судья Харрингтон, напомнивший мне священника, вызванного крестить незаконнорожденного младенца.
– Миссис Ноутон уже засвидетельствовала, что эта женщина часто присутствовала в её доме - по приглашению её мужа.

Воспользовавшись тем, что дверь чуточку приоткрыли, я навалился на неё всем телом. Добившись своего, я теперь в осторожной форме попросил миссис Ноутон охарактеризовать отношения её мужа с мисс Пиласки.

– Она была одной из его любовниц.

– Значит, у него были и другие любовницы?

– Да, наверное.

– Вы обсуждали этот вопрос с мужем? Пытались выразить свое возмущение...

Сандлер внес протест, но судья его не принял.

– Нет, мы не разговаривали на эту тему, - отрезала вдова.

Я прекрасно понимал, что она лжет. Значит, она решила, что не станет пятнать облик Ноутона. Судья, столп правосудия - она не хотела, чтобы память о нем втоптали в грязь.

– Случалось ли, что ваш муж избивал вас?
– спросил я. На сей раз на меня напустились оба - Сандлер и судья Харрингтон. Я вернулся к её показаниям.

– Вы засвидетельствовали, миссис Ноутон, что в то воскресное утро поехали в церковь без мужа. Знали ли вы, что он остался дома, чтобы встретиться с другой женщиной?

– Нет.

– Но он сказал вам, почему остается дома?

– В то утро он чувствовал себя усталым. Мой муж был христианин...

Она захлопнула дверь. Судья Ноутон был неприкосновенен. Я вернулся к убийству, но подвергнуть сомнению её показания так и не смог. Тогда я снова взялся за судью Ноутона.

– Вы помните тот случай, когда в вашем доме впервые побывала полиция?

На этот раз судья Харрингтон не выдержал.

– Я не потерплю такое поведение, мистер Эддиман. Еще одна подобная выходка - и вы будете отстранены от защиты.

Вдова уже превратилась в мученицу. Присяжных я уже начал раздражать. Я закончил допрос миссис Ноутон, и в заседании объявили перерыв. Обвинение было предъявлено, а я так ни за что и не зацепился.

* * *

Мы с Хелен съели по сандвичу в комнате для защитников. Поначалу мы молчали, а надзирательница, Красотка Шварц, пристально следила за нами, стоя в дверях. На Хелен суд пока никак не сказался. Кожа её сохраняла прежний здоровый оттенок, глаза сияли, а пухлые губы оставались ярко-алыми, даже не тронутые помадой. Внезапно Хелен порывисто наклонилась ко мне и легонько поцеловала в щеку. Я окаменел. Сердце бешено заколотилось.

– Почему?
– только и выдавил я.
– Зачем ты это сделала?

– Потому что... О, Блейк, мне так вас жалко.

– Жалко?

– Словами это не выразишь. Что я пытаюсь сказать, Блейк?

– Не знаю. Как не знаю и того, что делать дальше.

– Ничего, Блейк. Вы бессильны.

– И должен позволить тебе умереть? Ты этого хочешь?

– Да.

– И ты не боишься?

– Нет, нисколько. Послушайте, Блейк, давайте не будем говорить о смерти. Вам ведь сейчас придется выстраивать какую-то линию защиты, да?