– Почему?
– захотелось мне знать.
– Почему?

В ответ Клэр только затрясла головой и расплакалась. Я закрыл глаза. Пора и мне было поспать. Мне предстоял сложный день.

* * *

Я мерил шагами комнату для свиданий, нетерпеливо дожидаясь появления Хелен; когда же её привели, мои досаду и раздражение вмиг как рукой сняло. Хелен выглядела такой свеженькой и прелестной, что от одной мысли о том, что её неминуемо ждет смерть через повешение, у меня в душе заскребли кошки.

Я должно быть, переменился в лице, потому что Хелен спросила:

– У вас все в порядке, Блейк?

– Наверно.

В её голосе послышались участливые, даже заботливые нотки.

– Не волнуйтесь из-за меня, Блейк.

– Легко сказать, - фыркнул я.
– У меня нет ни защиты, ни даже мало-мальски надежной точки опоры - ровным счетом ничего, что я мог бы противопоставить обвинению, а она говорит, чтобы я не волновался. Неужели тебе не страшно?

– Нет.

– Тебе безразлично, что тебя ждет смерть?

– Ну... пожалуй, да.

– Чушь собачья! Кто-то вбил тебе в голову, что тебя спасут от петли. Так вот, заверяю тебя...

Мои слова умерли у меня на губах. Я уселся за стол, а Хелен села напротив, внимательно глядя на меня.

– Что вы хотели сказать, Блейк?

– Тебе не отвертеться, - беспомощно выдавил я.
– Если ты только не одумаешься и не начнешь говорить. Дай мне хоть что-нибудь. Любую зацепку. Господи, как мне не хватает хоть какой-то зацепки.

– Блейк, мне это безразлично.

– Но мне не безразлично!
– заорал я.
– Неужели тебе это не понятно?

Надзирательница просунула голову в дверь.

– Что-нибудь случилось, мистер Эддиман? Вы так кричали.

– Нет, нет. У нас все в порядке.

– Я буду снаружи, мистер Эддиман.

– Я знаю, спасибо. Если понадобится, я вас позову.

Хелен встала.

– Поговорим в другой раз, Блейк. Когда вы не будете так нервничать.

Я молча поднялся, проводив её до двери, но в последнюю секунду спохватился.

– Хелен?

– Что, Блейк?
– спокойно спросила она, поворачиваясь ко мне лицом.

– Бергер сказал, что ты говорила с ним по-немецки... и очень хорошо.

Она вскинула брови.

– Какой Бергер?

– Новоорлеанский головорез из "Пустынного рая".

– Ах, да. Разумеется. Да, я что-то ему сказала.

– Откуда ты знаешь немецкий, Хелен?

– От дедушки. Он ведь у меня был немец.

Она подошла к надзирательнице, и они зашагали прочь по коридору.

* * *

Мэри Пиласки, мать Хелен, выглядела усталой, растрепанной и неряшливой. У неё были жиденькие седые волосы и унылые голубые глаза, утопавшие в морщинках. Кожа на шее висела складками, а ноги были сплошь испещрены варикозными венами. Я бы ей дал сколько угодно лет - от пятидесяти до шестидесяти пяти. Она была из тех женщин, что к пожилому возрасту бесследно утрачивают все, чем гордились в юности. В Чикаго она служила домработницей и хозяева отпустили её на два дня. Самолетом она никогда прежде не летала.

Первым делом, едва я её встретил, Мэри Пиласки пожаловалась:

– Ноги у меня, знаете ли, болят. Да и в самолете я едва не умерла от страха.

Я спросил, не хочет ли она перекусить или выпить кофе. Она согласилась, присовокупив, что не отказалась бы пропустить стаканчик. Я отвел её в бар.

– Что вам заказать, миссис Пиласки?
– спросил я, когда мы уселись за столик.

– А вы часто летаете самолетами?
– полюбопытствовала она.

– Да.

– Ох, и натерпелась же я, - пожаловалась она.
– По-моему, Господь не зря противился тому, чтобы люди летали. Я ведь женщина набожная. Не судите обо мне по моей дочери. Мне, пожалуйста, виски с имбирной шипучкой. Только виски двойное, хорошо? Я вообще-то не пью, но очень что-то разнервничалась из-за полета.

– Двойное виски с имбирным лимонадом, - сказал я официанту.
– И бурбон со льдом.

Она опорожнила свой стакан в два глотка, пояснив, что страшно хочет пить. Я заказал вторую порцию.

– Вы очень добры, мистер Индимен...

– Эддиман.

– Да, я так и хотела сказать. А за мою обратную дорогу вы тоже заплатите?

Я кивнул.

– Сколько вам лет, мистер Иддимен?

– Эддиман, - машинально поправил я. И ответил: - Тридцать семь.

– Извините, что я спрашиваю, но я гораздо старше. В том смысле, что имею право спросить...