В дверях появилась Наташа в длинном темно-красном вечернем платье, на высоченных шпильках. Волосы ее были аккуратно уложены, а макияж явно являлся плодом длительных усилий. Когда только успела? Она выглядела потрясающе, и Стае, как и всегда в такие моменты, испытал бесконечную нежность к жене и одновременно бесконечную гордость оттого, что такая женщина — с ним.

— Ты бесподобна… — прошептал он.

— Все для тебя, — улыбнулась она в ответ.

Хлопнула пробка. Искрящаяся в свете колеблющегося пламени жидкость полилась в бокалы. Отменное шампанское, французское, настоящее, — оно как нельзя лучше подходило к этому моменту.

— За нас. — Она слегка прикоснулась краем своего бокала к бокалу мужа — на мгновение в воздухе повис мелодичный звон.

— За нас.

В прихожей пронзительно тренькнул звонок. Стае скривился:

— Кого черти несут? Надо же, как не вовремя. Может, не открывать?

— Ну как можно? — вздохнула Наташа, ставя бокал на стол. — Пойду посмотрю.

Стае, развалившись на диване, ждал возвращения жены. Было слышно, как открылась дверь, затем что-то щелкнуло… Выключатель?

И тут из прихожей раздался совсем другой звук. Стае знал — так на пол падает что-то тяжелое. Он бросился на шум, не замечая, как опрокидывается столик, как летят на пушистое ковровое покрытие тарелки и свечи, как разлетается на мелкие осколки тонкий хрусталь. Его взгляд уперся во что-то красное, лежащее посреди прихожей, — что-то стройное, изящное… и такое неподвижное. И на красном платье расползалось пятно — темное, еще более темное, чем густой цвет ткани. Казалось, время остановилось — словно фильм вдруг замер на одном-единственном, окрашенном в красный цвет кадре.

Несколько фигур, одетых в черное, скользнули в квартиру, и Стае вышел из ступора. Его захлестнула волна бешенства. Он уже не осознавал, что делает: тело двигалось автоматически, и это было страшно. Мышцы не подчинялись разуму, работая только на смерть. В стремительных движениях воплотилось все, что было накоплено многочасовыми тренировками, — пожалуй, ни на одной Арене он не действовал столь эффективно.

Первые двое, ворвавшиеся в коридор, были убиты на месте — одному рука Стаса пробила грудную клетку, второму, почти одновременно, проломила височную кость. Два тела рухнули на пол, но за ними толпились следующие…

Устилая пол телами, Стае отступал к окну. Он уже начал уставать. Вместе с усталостью вернулось трезвое мышление. Его хотят убить — не скрутить, не вырубить — просто убить. Без затей. И при этом совершенно не считаются с потерями. Живи он не на двенадцатом этаже, скакнул бы сейчас в окно — только его и видели. Но отступать некуда. И он снова атаковал, и еще раз, и еще… Его удары должны были бы быть смертельными, он не жалел противников — наверное, впервые в жизни он не старался победить — он стремился убивать. Как можно больше. Правда, кое-кто из рухнувших на пол тут же поднимался… хотя и не должен был. Времени на размышления о причинах такой живучести у Стаса все равно не оставалось.

Они стреляли — но для стрельбы было слишком тесно. По крайней мере, дважды пули с противным чмоканьем впивались в самих нападавших, но их не убывало, более того, столь «удачные» выстрелы никого, похоже, не волновали. Несколько пуль досталось и Стасу — пока раны были не смертельными, даже не опасными, но он терял кровь, а вместе с ней и силы. Снова и снова он бросался в атаку, хладнокровно стараясь все время находиться в гуще противников, затрудняя прицельную стрельбу. Рукопашный бой нападавшие знали не слишком хорошо, к тому же — как ему казалось — все время били куда-то не туда, будто рассчитывая поразить болевую точку там, где ее отродясь не было. И он пользовался этим, как мог.

Спустя какое-то время он сумел подхватить с пола пистолет. Нажал на спуск — никакого эффекта. Даже курок не щелкнул — пусть бы и вхолостую. Словно он держал в руках игрушку, сделанную из цельного куска металла. Стае с проклятием отбросил пистолет. Призрачная надежда воспользоваться оружием обошлась ему дорого — правая рука повисла, пробитая пулей, раздробленная и уже ни на что не способная. Стае, тяжело дыша, прижался к подоконнику. Он почти не чувствовал боли, всматриваясь налитыми кровью глазами в стоявших перед ним людей в черном. Их было много — и здесь, и там, на лестничной площадке. И Стае не имел никаких шансов на победу. Он это понимал, как понимали, безусловно, и его противники. На полу валялось с десяток тел — некоторые из них шевелились и пытались принять более или менее вертикальное положение. Пятерым же это было уже не суждено. Те же, кто уцелел, видели, что он более не опасен. Они не торопились— то ли растягивая удовольствие, то ли предлагая ему в полной мере проникнуться безнадежностью ситуации. Пять стволов смотрели в грудь и в живот Стасу.

— За что? — выдохнул он, не рассчитывая на ответ. Его и не последовало.

Стасу вдруг показалось, что он видит перед собой двойников: одинаковые фигуры, одинаковые облегающие костюмы, закрывающие тела и лица, одинаковые руки, сжимающие однотипные пистолеты, одинаковые глаза…

Стае с трудом оторвался от такого устойчивого, такого надежного подоконника и шагнул вперед.

Лыжи уверенно шлепали по снегу, оставляя позади хорошо видимый след. Круглов остановился, откинул капюшон и шумно выдохнул — облачко пара, сорвавшись с губ, быстро растаяло в морозном воздухе. Женька остановился рядом, переводя дух.

— Если верить твоим россказням, — ехидно заметил он, — мы уже должны были сидеть в избушке, кушать водку и хвастаться друг перед другом добычей.

— Домик и водка никуда не денутся, — флегматично ответил Борис. — А насчет добычи… Сам понимаешь — раз на раз не приходится. И потом, мы, по сути, только начали. Хватит еще зайцев, увидишь.

— Стрелять в беззащитных животных — это неспортивно… — Малой пожал плечами. — Ну, я понимаю, пойти на медведя: бурый в случае чего и сдачи дать может, если доберется до тебя первым. И вообще, тебе что, Арены мало? Там можно охотиться на такую дичь… Да еще и разумную.