– Больше не хочу, – проговорила она и ударила его.

БАРРИ: Восемьсот девять страниц. Таких больших книг у меня раньше не было.

ШИРЛИ: Долго же ты будешь ее читать.

БАРРИ: Но я не собираюсь начинать ее, пока не лягу спать. Потому что не хочу заканчивать слишком быстро.

ШИРЛИ: Смотри, мистер Унтермейер дал тебе автограф.

БАРРИ: Да, я видел. Теперь у меня есть две книги с именами писателей.

ШИРЛИ: Две?

БАРРИ: Да. Эта и книга Луи Пастера. Потому что на обложке книги Луи Пастера стоит «Луи Пастер» золотыми буквами, красивым почерком, и было бы бессмысленно так писать на обложке, если бы это написал не он, своей рукой. Бессмысленно. Стал бы кто-то еще писать его имя? Значит, теперь у меня две книги. Мистера Унтермейера и Луи Пастера.

ШИРЛИ: У меня есть книги Джея Уильямса с его подписью.

БАРРИ: Ну, ты ведь старше меня.

(Позже. Барри все еще носит с собой книгу.)

БАРРИ: Таких тяжелых книг у меня еще не было.

ШИРЛИ: Что ты только с ней ни делал, только не читал. Перестань носить ее с собой и загляни внутрь, ради всего святого.

БАРРИ: Я уже прочитал историю о Луи Пастере.

ШИРЛИ: (нервно) Ну и как? Все в порядке? Он знает, о чем пишет?

БАРРИ: Да. Хорошо знает. Он знает все факты. Конечно, я не все знаю о других, о ком он писал (неправильно произносит имена) – Лев Толстой или Уинстон Черчилль, но о Луи Пастере, наверное, он все заранее узнал.

ШИРЛИ: Ты напишешь ему и расскажешь о своих мыслях?

БАРРИ: (поразмыслив) Да. Когда я прочитаю еще немного. Сначала мне надо ее взвесить.

ШИРЛИ: Взвесить? Книгу?

БАРРИ: Да. Это очень тяжелая книга, таких тяжелых у меня раньше не было. А еще она стоит шесть долларов и девяносто пять центов, а это почти семь долларов. Думаю, мистер Унтермейер хотел бы, чтобы я узнал, сколько она весит.

ШИРЛИ: И сколько она весит?

БАРРИ: Двенадцать фунтов? Нет, это с моей ногой. Три фунта. Тяжелая книга. Я маленький мальчик и мне тяжело ее носить.

ШИРЛИ: Послушай, зануда. Книги не надо носить, книги надо читать.

БАРРИ: Ну ладно. Я почитаю Марка Твена.

(Позже Барри читает в большом кресле, где обычно делает уроки, сидя напротив Стэнли, тоже погруженного в книгу.)

БАРРИ: Пап, что ты читаешь?

СТЭНЛИ: Моби Дика.

БАРРИ: Сколько в нем страниц?

СТЭНЛИ: О боже, пятьсот или около того. Слишком много.

БАРРИ: (с искренним удовлетворением) Моя книга больше.

СТЭНЛИ: (поясняя) Но я должен прочитать все сноски, и еще переписку Мелвилла, и еще книги о…

БАРРИ: Кто написал твою книгу?

СТЭНЛИ: Герман Мелвилл.

БАРРИ: (с чувством превосходства) Кажется, в моей книге о нем ничего нет. Зато у меня говорится о писателе по имени Лев Толстой.

СТЭНЛИ: Ну, Мелвилл…

БАРРИ: Можешь прочитать мою книгу, когда я закончу. Здесь есть несколько страниц о Дарвине. Они тебе наверняка понравятся.

Все лето она ощущала растущую тревогу среди деревьев, на лугах, в холмах; каждое утро она замечала едва уловимые следы улиток в огороде. «И деревья гораздо менее полагались на птиц, – думала она, – и громче шелестели на ветру». Она была уверена, что здесь не обошлось без красок; перед внезапной вспышкой зеленого цвета в коробке с красками трава сплющивалась и становилась блеклой и тонкой, как лезвие бритвы, и холмы окутывались туманом перед пурпурным всплеском, так тщательно составленным из синего, красного и белого цветов, а иногда, ближе к вечеру, с добавлением желтого. Даже Дэниел как будто стал меньше мужем, в нем осталось меньше красновато-коричневой уверенности и больше осторожного сочетания сливового оттенка и охры с мазками кисти поверх наложенных красок, чтобы имитировать твид… «Возможно, – подумала она, – рисуй я тщательнее… поскольку все, кроме Дэниела, кажется, живет так долго…»

Что из этого нового непреодолимого ощущения заставляет ее прятаться за шторами от деревьев, читать по утрам при зажженном свете, осторожно входить в комнату к Дэниелю, говоря:

– Дорогой, не мог бы ты постараться и не краснеть так щеками, ради меня?..

И как ей пришло в голову задать тот невероятный вопрос за ужином, при свечах, услышав который, муж застыл с открытым ртом:

– Дэниел, ты все делаешь так же, как пережевываешь пищу?

Конечно, все не могло быть лишь из-за скорого наступления осени, всегда пугающего, ведь шел только… какой же месяц?.. Она останавливалась в раздумье… июль, середина июля, и дни такие длинные и жаркие.