Я открыла всем известные вещи, что означает "содер-жание формы" и "форма содержания", но главное, поймала свою собственную "подлинность".

Для откровенности лишь - особого ума не надо.

И так получилось в этот приезд, что мне пришлось говорить очень много. Я оказалась вместе с Кузьмой в компании его друзей. Первое знакомство! Имена! Восторг!

Не сразу поняла, что у них там решался сложный жизненный вопрос. И вышла ссора.

Все хотели, чтобы Кузьма ушел.

Захлопнули за ним дверь.

Он не хотел, не мог уйти.

Мы сидели всю ночь на ступеньках в подъезде.

Под утро друзья стали расходиться по домам, спускались по лестнице, мимо нас, задевая лица полами пальто.

Никто не остановился.

Никто не оглянулся.

И я оказалась поддержкой. Мне пришлось много говорить. Потому что Кузьма плакал.

Конечно, они не знали тогда, что это их последняя встреча.

Мы едем в Москву большой компанией. Наконец, "мои" узнают Кузьму.

Но вышло криво. Вышло так, что жена одного из наших сделалась фавориткой.

И разговор, конечно, вышел кривой, хотя что-то даже и о Паскале: "доводы сердца" - "доводы разума",

прямо ничего не говорилось, но взыграли амбиции.

Сибиряки выставили вперед колья.

Кузьма наскакивал (сам, конечно, сам!) и растерзанный падал, наскакивал, ...

я прыгала рядом с ним и между всеми...

Потом я получу от Кузьмы письмо:

"Спасибо за попытку диалога".

Пожалуй, его "поцелуй пришелся выше головы" (по его же любимому выражению), но кое-чему я обучилась.

Диалог - это не просто отвага вопроса-ответа, не просто искренний обмен мнениями, но обязательно добросердечное мастерство.

Например, стоит допустить оплошность, ляпнуть, и увлеченно-убежденные, даже и "свои", ведь затопчут...

Кузьма же твой промах обернет в смех, да так, чтобы ты сам больше всех смеялся; иногда превратит в некую парадоксальную мысль, если почувствует, что ты её сумеешь отстоять;

но не пропустит:

– Я не снисходительный!

ибо по умолчанию ты останешься там, внизу, со своим конфузом, который будет мучительно жечь стыдом и может отгородить тебя от людей, как бы "свидетелей", хотя зла-то они не имели.

Я думаю, Кузьма похвалил меня в письме за то, что бросалась на выручку - ..."попытка диалога"...

И еще он вкладывал иногда в конверт листочки,

вырванные из записной книжки:

"...Пожалуй, у меня есть еще достоинство - я бесстрашен.

Это не значит, что я не боюсь.

Я очень дорожу репутацией.

Считаю это важным.

И, как ни смешно, - это страх и тревога

за жизнестойкость других людей.

К числу жизнестойкостей относятся равно

и смерть и цинический вывод..."

– Маркиз дает последний бал!
– с этими словами Кузьма появился вдруг на пороге моего Н-ского дома. Вместе с ней, "женой нашего". Не получилось того общего праздника, как я мечтала, как звали мы с Фицей Кузьму в гости. Для всех!

Но мне пришлось почти все время быть рядом и все время решать "проблему такта". Только мне казалось, что следует уходить, тут же ударной нотой звучал предложенный мне вопрос, и разрасталась тема, беседа, дуэт...

Самая первая моя выучка - Кузьма не терпел фальши. Но здесь... он терпел все...

Это сейчас я думаю, а ведь ему не было еще и сорока лет...

Мы пели с ним дуэтом в Н-ске, потом я поехала в Москву в командировку, а он еще съездил в Шушенское к своему лагерному другу Ивану Краснову.

В Москве же, в доме Полины Георгиевны собрался весь гарем. И горестные их голоса слились в хор, в единый плач, - вдруг он останется с ней?..

И все томились ожиданием, и "мыли кости", и нарушены были запреты: каждая хотела - мне! мне! или хотя бы - не ей!

И вот он вернулся, вошел эдаким петухом в бойцовом оперении, расчихвостил в три дня весь наш курятник, мы еще поквохтали и расселись по своим шесткам.

И начался пир.

Хор так и остался хором, только теперь мы дружно орали Фицины песни, поглядывая друг на друга с легкой ненавистью, или Полина аккомпанировала нам на пианино, что умела: "Студенточку" или еще