"Ут-ро туман-ное, ут-ро се-до-е..." - тихонько мурчит приемник на кухне у Полины Георгиевны. А мы и не ложились еще. С вечера Кузьма привел меня сюда после выставки Лермонтова.

Тогда я еще крепко стою на ногах, мне палец в рот не клади, за мной стоят Н-ские кухни, просторные, хлебосольные, с бабушкиными пирогами, с чайным грибом в банке, с невытесненной еще кирпичной печкой, с недавно повзрослевшими нашими разговорами...

И вот я вхожу сюда, уже привыкая к типичности московских кухонь:

неугасающий зубчатый огонек вокруг газовой конфорки, от которого дни и ночи напролет вот уже более двадцати лет я буду прикуривать..; подоконник, заставленный склянками; груда посуды в раковине, я ее перемываю, перемываю, кто-то снова приходит, снова варим кофе, чашки, рюмочки, табуретки, скамеечки, теснимся, мостимся...;

на стене косенький "детектор" полушепотом:

"... Пер-ва-я встре-ча, послед-ня-я встре-ча"

или

"Прослушайте сводку погоды..."

Все на мгновение прислушиваются.

Потом эти кухни войдут в историю России как "кухни шестидесятых годов".

Сами мы - еще только студенты-шестидесятники. Мы бузим от избытка силы, от пижонства, от пьяной этой "шампанской пены свободы", потому и сохраняем инфантильность, не утоляющую жажду "просветления души".

Встреча со "старшими братьями" и "стариками" на этих кухнях для нас второе рождение. Их же встречи друг с другом состоялись в лагерях, откуда иные вернулись пророками и поэтами.

Из не-сидевших, но их ровесников, по кухням "разо-брались" ученые, неизвестные писатели и художники, и мы - начинающие диссиденты. На кухнях неугасимый уже рождается Разговор.

Разговор Кузьмы - это особенная тема.

Но воспроизвести его... как это сделать?

В передаче нарушаются интонации, акценты, игра.

Его каламбуры и афоризмы моментальны, легки, как жест.

Пушкин, Маяковский, Мандельштамм - его "разговор-ные поэты".

Речь Кузьмы сложно оркестрована - это и песня, и эпос, и рассказ, беседа, фехтование, танец,

это всегда диалог, полифония.

– Кузьма, я поняла, разговор - твой жанр!

– Мой жанр - жизнь, - хохочет Кузьма.

Смех его - "главный герой" разговора, хриплый, картавый, незащищенный в открытости своей смех, хохот, или почти немое "гы" - мычание доброты.

И главная тема его разговора - любовь. Это не сразу каждый из нас понимает, изощренных в собственных амбициях, но постепенно, высвобождаясь рядом с ним.

"Ре-ве-ла бу-ря, гром гре-ме-ел..."

– Привет Ермаку Тимофеичу! Что нам Сибирь скажет?
– Кузьма слегка потешается над моей благополучной необузданностью и азиатской медлительностью, - я же теперь не вдруг брякну, что думаю, боюсь оказаться дураком, его вопросы остры;

или еще:

– Ну выходи, Ричард Львиное Сердце, а я против тебя со шваброй.*

Сейчас я понимаю, что меня очень даже нужно было пощипать.

А тогда - я в самой поре, когда как и многие, зараженные романтизмом, не могу расстаться с латунной скорлупой хрестоматийных эталонов: Дон Кихот, Робин Гуд, обобщенный Дюма, ...;

еще сверху временами - плащ драматизированного отщепенства: Байрон, Демон, вообще-Лермонтов, ...;

и поверх всего (наконец, мы дочитались): сапфиры символистов, аметисты - истов, жемчуга Гумилева...;

а внутри наша незрелость пузырится гипертрофированностью Цветаевой, превосходной степенью В. Маяковского, ...

На гениальность мы еще только претендуем, но сладостно растравляем себя совпадениями, все с теми же образами рыцарей-одиночек (не заботясь о том, что нас много таких в одной куче):

"...Одна из всех - за всех - противу всех!

Стою и шлю, закаменев от взлету

Свой громкий зов в небесные пустоты."

То, что для поэтов обернулось трагическим исходом, мы взращиваем в себе, как значительность.

В Кузьме я встретила взрослого человека. Он любил повторять, но как бы мимоходом, подсовывая тебе между слов:

– Человек - животное общественное.

и еще:

– Из современности не выпрыгнешь.

И я, освобождаясь от шелухи придуманных судьбосложений, начинала понимать суть "подобия своего" в соединении с миром, с людьми, со своим временем.