мне дарится хвостик.

Папа сидит в углу дивана, всегда в одном углу, с книжкой, и на валике перед ним всегда стакан с крепким чаем. Усталый. Глаза у него синие. Сердитые Папины глаза - металлические.

Мы украшаемся с Валькой и Женькой перьями, делаем себе луки, и в утро уходим в Поход - в дальний конец двора, где лопухи и бурьян - наш лес, наши джунгли. Там мы делим куски хлеба и сахара, оставшиеся от Папиной охоты.

* * *

Я просыпаюсь ночью и бегу к Маме в кровать.

– Испугалась чего-то, дурашка?

Нет, не испугалась, но так - лучше.

Мама целует меня и засыпает.

А я еще чуть чувствую, как холодно прилипал пол к босым ногам, как уходит это "какое-то пространство", что стояло за границами моего одеялка, и тесно прижимаюсь к Маме.

или

На полу оконные лучи, шлепаю босиком по теплым полоскам, пересекаю комнату, сама - солнечная невесомая светлотень, ныряю к Маме под одеяло.

или

По песку, по траве, по Земле

навсегда в ступнях моих - голых ладошках ног

ощущение следов кратчайшего пути, по которому

сокращаю пространство

бегу к Маме.

Самое жданное: ожидание, безначальное (потому что жду

всегда), и конец обрублен почти безнадежностью, ожидание прихода Мамы из театра, с собрания ли, от портнихи, - увидеть ее лицо, потрогать...

* * *

Мы идем с бабушкой гулять. Это чаще зима. По нашей улице еще ездят на лошади, - и мое самое любимое зимнее слово - полозья. От полозьев след летящий снег, узор летящий, примят, уложен, уположен, как бы в руках у меня нити - линии - возможность рисунка.

Или это бабушка рассказывает про Снежную королеву?

Мама дарит мне тетрадку, сшитую из оберточной бумаги, и фиолетовый карандаш для стекла. Ни на одну бумагу потом карандаш не ложился так отчетливо, безотказно.

Я рисую ледяную гору, на ней сидит Снежная Королева. Рисовать легко, - большой во весь лист треугольник - гора, на нем - поменьше, в роскошных звездах, на треугольнике кружок и над ним трехзубая корона, сразу понятно, Снежная Королева. А к горе со всех сторон, со всего мира катят на санках ребята. Мама удивляется, - зачем же они к ней едут, она же злая. У меня даже дух перехватывало, так я понимала, зачем они едут,

у ней же Тайна!

Еще рисую домики. Тоже легко: квадратик, сверху две

палочки, под углом, окошко и дверь.

Внутри, я знаю, у окна стоит столик с самоваром и чашками, пышная кровать, в подушках, стульчики-табуре-точки, конечно, печка расписная, и еще много всего. Там живет какая-нибудь старушка необычайной загадочности и доброты;

новый лист, - еще домик, в нем, может быть, живу я, выхожу гулять в палисадник с ситцевыми цветами;

еще домик;

на каждом листе, каждый день, в день много раз:

– Мама, смотри, как я нарисовала!

– Очень хорошо.

Я обвожу прямоугольник дома жирным карандашом, по линейке, вывожу острые углы крыши, жирно, раз навсегда, изо всех сил, если помарка, меняю лист.

В этих домах уже никто не живет, они не для этого, - они

врублены в лист, как знак моего умения рисовать, знак моего жесткого стояния на земле.

– Ну-ну, - говорит Мама.

Эта глава в моей жизни называется:

"Самоутверждение"

* * *

С моей сестрой у нас отношения сложные.

Мое рождение явилось для нее обманом.

Ленка была в санатории, ее заставляли есть масло и за это обещали подарок. У них считалось, что если наберешь десять рублей по одной копейке, получишь маленький детский патефон. Она ждала патефон. За масло получила меня (представляю ее разочарование).

В десять лет Ленке пришлось стать старшей.

Как же она меня не любила!

Это ее сквозь зубы, сквозь ненависть, сквозь обязанность мною заниматься:

– Шнель сюда, бесштанная команда!

Зато! "Принеси" она не говорит, но коротко:

– Воды.

– Ножницы.

– Тапки.

– ...

Ленка с наслаждением демонстрирует мою готовность.

– Воды!
– для одной из подружек.

– Воды!
– для другой, через пять минут.

Ого, как мне досталось, когда сообразила притащить весь

графин с водой.

Засыпала я под ее команду мгновенно (она укладывала рядом со мной страшную копченую рыбу, а когда ее съели, - веник).

Мы с Ленкой одни дома. Спрашиваю, что нарисовать. Рисую много, рисую все. Ленка предлагает Привидение. Это мне еще незнакомо.