какая Тайна в Земле Вдруг!

Смотрю вверх, не ужас, и не отчаяние, и вообще ничего.

Смиренной пуговкой на дне ямы лежу.

Меня нашли и вытащили:

– Мы тебя искали, ты почему молчала?

– Я думала, я умерла.

* * *

Дети в своей малости находятся на уровне вещей и явлений небольшого масштаба. Это детали, пустяки, они могут быть вовсе незначительны и разны для всех. Но детские пустяки, возникающие на каждом шагу, неожиданные и незагаданные, многообразные и мгновенные

– они сами тайна;

– они - тайна, в которой смыкаются переживания

любого, каждого ребенка, всех детей;

– они - рождение впечатления, которое не "потом вспоминается", но сразу из детства "стаёт на всю жизнь", вперед.

Например:

... Я замечаю, - в луже лежит большая ягода, яркая, зеленая, мохнатая, почему-то я сразу знаю - это крыжовник. Хочу поднять ее, но проходит мимо какой-то взрослый, мне неудобно, опять кто-то идет, пережидаю, гонят пленных немцев, жду, жду, Господи, они топают прямо по луже, слежу, - неужели наступят! уже последние ноги в обмотках!...

Вдруг он наклонился, поднял и съел ее.

И наши глаза встретились.

И вот что было у него в глазах:

он сразу понял, что я очень хочу эту ягоду; если бы он заметил меня раньше, он, конечно, не стал бы есть эту ягоду; вот так мне и надо, - кто успел, тот и съел; ну что, промазала? то-то; ...

и что-то еще из того, что и у него там такая же...

В глазах у него было и плутовство, и грусть, и злорадство, и унижение, и усталость, и добродушие, и многое, чему я названий не знала.

Конечно, я запомню его глаза как крыжовниковые.

Ну что, казалось бы, можно взять отсюда "на всю жизнь"? Да вот это, глубину человеческого взгляда (как глубину всей души).

Или пример:

... Сижу на асфальте (ушиблась?) реву. Вдруг! сначала в

радужности слез, а потом и так, - вижу, как серый асфальт становится разноцветным, когда на него падают капли, расцветает.

Потом, когда я узнаю все, или многие варианты серого, узнаю равнодушие, тупое, бессмысленное, серое как асфальт, и такое же безжалостное, панцирное, - не простучишься, только взломать,

у меня будет, откуда вспомнить:

серое таит в себе возможность всех цветов,

а асфальт, я знаю, весной проламывают одуванчики.

* * *

Сон:

"Река; пароход, какой-то грустный, утомленно коричневый (грузовой?); мне на нем тесно, грузно;

а в воде острые блики солнца, и блики птиц в небе;

бегу по палубе, легко, остро, легче блика, край палубы,

и я лечу...

Бабушка, за ней Мама, потом Папа

бегут за мной, и один за другим падают в воду...,

а я лечу..."

Кричу, плачу. Мама утешает, уговаривает:

– Тебе приснилось, это только сон.

Сон? Что это? Как мне туда вернуться? Ведь они там утонут! Сны мучили меня, я не могла разделить двойное звучание моей жизни. Та жизнь была часто ярче и реальнее в фантастичности возможностей, полнее в проявлениях чувств, действий, - там они были мгновенны, а здесь требовали длительности исполнения. Сны обволакивали меня, иногда как бы опережали жизнь (осознавала-то я их после, да и осознавала ли? скорее отмечала просто) или вскакивали в жизнь, путая, что было потом, что раньше, было ли то только что, или давно, или это сейчас, но уже без меня происходит.

Что происходит, я не сомневалась,

только вот не увязывались концы с концами.

Мне неясно казалось, что сон - это то, откуда я взялась.

А концы увязать я пыталась, размышляя сидя на горшке. Папа смеялся: "философия на горшке".

Мне самой тоже нужно посмеяться куда-нибудь вуголок, - у меня получается произведение "Тысяча, как одна ночь".

Кстати, сидение на горшке - это тоже своего рода мифологическое действо. Дети исполняют его, как священный обряд, сопровождая обязательным ритуалом (выбор места, игрушек, громкое оглашение и т.д.).

На пароходе мы действительно плыли.

Он был унылый, битком набитый всеми людьми.

Куда мы плыли? Непостижимый момент изменения, - вдруг! сразу за мной, за пароходом жизнь обрывалась, - я бегала смотреть, как вокруг вода, былого не было, все втеснилось в один этот пароход. А над водой летали белые острые птицы, Они со всего лету вонзались в блестящую чешую реки, стремительное слепящее горячее касание, мгновенный ожег глаз, и слово "чай-ка" с изломом полета внутри:

падение, как отчаяние: Чай-ай-й!...,