кто Она? приход спасителен.

Всегда в мягко коричневом. С тех пор этот цвет мне

покоен. Перестаю плакать.

Коричневый - мамин цвет,

– прогоревший красный, цвет глубинного тела;

сокровенный;

коричневое золото маминых глаз;

самый живой и покойный цвет:

шершавость нагретого дерева под ладонями,

собачья шерсть, взъерошенная пальцами,

коричневая изрезанность стариковского лица,

коричневая нежность тела под солнцем,

сухой жар загорелых камешков на берегу;

коричневый запах кофейных зерен;

самое коричневое слово - шоколад;

и самый коричневый вкус - у хлеба, горячего,

с поджаренной горбушкой;

"интеллектуальный" коричневый

кожа старинных книг;

и коричневая горечь - глазные впадины,

обитые горячей кожей.

* * *

Тепло ладошкам трогать дерево: деревянные перила, крыльцо, кольчатые срезы бревен,

не знаю как, знаю, - весна начинается теплом дерева.

Меня поставили в перевернутую табуретку на крыльце, тянусь к прохожим. Солнце заливает глаза.

Можно ли назвать это памятью в обычном смысле?

Ведь мне тогда не были открыты еще названия вещей, да кажется, и не интересовали. Я словно пришла в знакомое, что всегда знала, потом вдруг забыла

и медленно послеобморочно вспоминаю, узнаю,

да, все верно, все на местах.

Потом забуду опять,

это появится соотношение вещей со мною.

Помню: деревянная стена, завалинка с песком, песка много, красные ягоды рябины высоко, жду, когда сорвут,

и праздник - красные ягоды растут снова в песке.

* * *

На полу лежит горкой картошка.

Перебирают, - очень порченную есть сразу, не очень

растянуть. Приятно, весело катать картофелину из угла в угол, взрослый предмет катать, как камешек, как мячик.

Мячики нам делали из тряпок.

Картошкины неровности делают движение очень живым и забавным,

словно серый уморительный зверок неуклюже бежит по полу.

Вдруг палец провалился в гниль. Кричу (и сейчас кричу) от ужаса неожиданности, скрытой в вещах.

* * *

Он играет со мной: бегу мимо, как будто не замечаю, и Он стоит, как будто не видит меня, когда я уже миную его, Он выкрикивает: Гав!
– и будто бросается на меня, и я пугаюсь будто.

Он хватает меня на руки, и мы хохочем.

Помню этот смех рассыпчатый, разливчатый,

так только дети смеются, проливаются всей душой в смех, рассыпаются всеми камешками своих зубов, - полным ртом смеха смеются, без единой мыслишки, без единой хитринки,

– смеющийся ручеек по камешкам.

В первый раз Он и правда меня испугал неожиданностью. И как же полон и легок был смех, когда сообразила, что это игра, что это подарок внимания, мне, от Взрослого человека.

И Он смеялся радостно и подарочно.

Потом хотелось повторять впечатление, игру, и мы повторяли эпизод без конца, от самого начала до смеха.

И без конца длилось мгновение счастья.

Детская инерция не пускала меня прервать игру, и почему-то Он взрослый - не прерывал. Смех становился усердным, деланным и скучным изнутри.

Я избегала потом этого человека, почти не любила его, - он стал соучастником моей неискренности, нарушил безмерностью очарование мига.

Как-то потом все разрешилось, конечно, но я до сих пор

давлюсь этим переродившимся смехом.

* * *

Тру кирпич в лужу. Вода туманится красным, заливаются краской облака, плывущие в луже, поднимаю глаза, - небо красное - Солнце садится. Тру кирпич в лужу. Делаю закат.

А Землю дети делают из себя

в кроватке: коленки - горы, на одеяле нарисованы леса,

складки оврагами пролегли, волосы в ворс травы

вплелись...

в песке: зарывшись всем телом, только вижу,

как дышит Земля...

животом на теплом камне большом, округлом лежу...

* * *

Упала в яму, уже не плачу, смотрю вверх. Я не понимаю, что со мной случилось. Горизонт стянулся узкой петлей над головой, резко разделил свет и мрак. Небо прихлопнуло стеклышком, как в "секрете", еще это называется "жертва": мы выкапываем ямку, укладываем в нее что-нибудь очень драгоценное: цветную тряпочку, серебряную бумажку, пуговку, ..., прикрываем стеклом, засыпаем землей, делаем заметку, - потом найти, протереть стекло пальцем осторожно и замереть: