Однажды, совершенно не выказывая признаков никакой болезни, автомеханик умер и Вернер встал во главе мастерской. Тут же обнаружились какие-то родственники, далекие кузены, которые потребовали себе часть наследства, однако одноглазая с адвокатами устроили все так, что селяне отбыли восвояси с небольшими суммами денег, и всё. К тому времени Вернер поправился и начал лысеть, и, хотя объем физической работы уменьшился, ответственность выросла, так что он стал даже молчаливее прежнего. Семья переехала в дом покойного хозяина, который был большой, но находился прямо над мастерской, и так граница между домом и работой размылась, и Вернеру теперь казалось, что он работает беспрерывно.

В глубине души он бы предпочел, чтобы хозяин не умирал или чтобы одноглазая поставила во главе мастерской кого-нибудь другого. Естественно, смена работы принесла и кое-какие приятности. В то лето Лотте с Вернером провели неделю в Париже. А на Рождество поехали вместе с одноглазой на озеро Констанца — Лотте обожала путешествовать. По возвращении в Падерборн, кроме того, случилось нечто новое: в первый раз они заговорили о том, чтобы завести ребенка — нечто, к чему ранее никто из них не выказывал интереса из-за холодной войны и угрозы ядерного столкновения, хотя экономическая ситуация у них улучшилась.

Два месяца они обсуждали (не так чтобы уж очень горячо) ответственность, которой потребует такой шаг, и тут однажды утром, ­завтракая, Лотте сказала, что беременна и обсуждать больше, собственно, нечего. Перед рождением ребенка они купили машину и поехали в отпуск — настоящий, а не на одну неделю. Побывали на юге Франции, в Испании и в Португалии. По возвращении домой Лотте захотела проехать через Кельн, и они пошли по единственному адресу, который оставил им брат.

На месте домика с мансардой, где раньше жили Арчимбольди с Ингеборг, возвышалось новое многоквартирное здание, и никто из живущих там не припоминал молодого человека с внешностью Арчимбольди: высокого, светловолосого, костлявого, бывшего солдата, гиганта.

Половину дороги домой Лотте молчала, словно не на шутку рассердившись, однако потом они остановились в придорожном ресторанчике пообедать и начали говорить о городах, в которых побывали, и настроение ее заметно улучшилось. За три месяца до рождения сына Лотте ушла с работы. Родила она быстро и без проблем, хотя мальчик весил больше четырех килограммов, а врачам не нравилось предлежание. Но, похоже, в последний момент малыш перевернулся на голову и все разрешилось хорошо.

Назвали его Клаусом, в честь отца одноглазой, хотя Лотте в какой-то момент думала назвать его Хансом, как брата. На самом деле имя, по ее мнению, не имело большого значения, главное, чтобы человек был хороший. С самого начала Клаус превратился в любимчика бабушки и отца, но малыш более всего любил Лотте. Та временами на него смотрела и думала, как же он похож на брата, ни дать ни взять его новое воплощение, но в миниатюре,— а вот это уже было приятно, потому что до тех пор брат у нее все время ассоциировался с чем-то огромным и безмерным.

Когда Клаусу исполнилось два, Лотта снова забеременела, но в четыре месяца у нее случился выкидыш, что-то пошло не так и она больше не смогла иметь детей. Детство у Клауса протекало так же, как и любого мальчика из среднего класса в Падерборне. Ему нравилось играть с другими детьми в футбол, но в школе он занимался баскетболом. Всего один раз пришел домой с подбитым глазом. Как объяснил, один из товарищей посмеялся над тем, что бабушка крива на один глаз, и они подрались. В учебе он не блистал, однако очень любил заниматься всякими машинами, любого вида и рода, и мог часами сидеть в мастерской и наблюдать за автослесарями отца. Он практически не болел, но уж когда заболевал, то лежал с такой температурой, что начинал бредить и видеть такие вещи, которые более никто не видел.

Когда ему исполнилось двенадцать, бабушка умерла от рака в больнице Падерборна. Ей давали много морфия, и когда к ней приходил Клаус, она путала его с Арчимбольди и называла сыночком или говорила с ним на диалекте родной прусской деревни. Временами рассказывала о его дедушке, о хромом, о годах, когда тот верно служил кайзеру и о том, как он все время печалился, что слишком мал ростом и не может принадлежать к элитной прусской гвардии, куда брали только тех, кто был выше метра девяносто.

— Мал ростом, но храбр — вот таков был твой отец,— говорила бабушка с улыбкой довольной морфинистки.

До тех пор Клаусу никогда не рассказывали о дяде. После смерти бабушки он стал расспрашивать Лотте о нем. На самом деле ему было не так-то уж интересно, но он сильно грустил и подумал, что так станет легче. Лотте уже давно не думала о брате, и вопрос Клауса в некотором роде застал ее врасплох. В то время она и Вернер занялись торговлей недвижимостью, в которой ровно ничего не смыслили, и боялись потерять деньги. Вот почему ответ Лотты был расплывчатым: она сказала, что дядя на десять лет старше нее, что-то в этом роде, и что зарабатывает на жизнь способом, который не служит примером для подражания молодым людям, или что-то в этом роде, и что уже довольно долго никто о нем ничего не слышал, потому что тот исчез с лица земли, или что-то в этом роде.

Потом она рассказала Клаусу, что маленькой думала, будто ее брат — гигант, но это часто случается с маленькими девочками.

В другой раз Клаус заговорил о дяде с Вернером, и тот сказал, что да, приятный был парень, очень наблюдательный и скорее молчаливый, хотя Лотте рассказывала, что ее брат не всегда был таким, но пушки, гаубицы, пулеметные очереди на войне сделали из него молчуна. Когда Клаус спросил, похож ли он на дядю, мать ответила: да, похож, оба высокие и худые, но у Клауса волосы намного светлее, чем у ее брата и возможно, голубые глаза тоже светлее. Потом Клаус перестал задавать вопросы, и жизнь потекла так же, как и до смерти бабушки.