Следующую убитую звали Пенелопе Мендес Бесерра. Ей было одиннадцать. Мать ее работала на фабрике «Интерзоун-Берни». Старшая сестра, шестнадцати лет от роду, также работала на «Интерзоун-Берни». Брат пятнадцати лет трудился посыльным и разносчиком в булочной недалеко от улицы Индустриаль в районе Веракрус, где вся семья и проживала. Пенелопе была самой младшей и единственная из всех училась. Отец оставил их семь лет назад. Тогда они жили в районе Морелос, очень близко к индустриальному парку Арсенио Фарраль, в доме, который отец своими собственными руками построил из картона, брошенных кирпичей и кусков цинка. Дом стоял рядом со рвом, куда две фабрики хотели сбрасывать воду, но дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Как мать, так и отец были родом из штата Идальго, что в самом центре страны, и оба эмигрировали на север в 1985 году в поисках работы. Но однажды отец понял, что, зарабатывая на фабрике, материальное положение семьи не улучшит, и решил перейти границу. Он отправился вместе с девятью попутчиками — все были родом из Оахаки. Один из них пытался перейти границу четвертый раз и говорил, что знает, как скрываться от миграционной полиции, а у остальных это была первая попытка. Занимающийся переправкой эмигрантов чувак сказал им не волноваться, а если, к несчастью, они попадутся полиции, сдаваться без сопротивления. Отец Пенелопе Мендес потратил на эту затею все свои сбережения. Обещал, что, как доберется до Калифорнии, будет писать. Он планировал через год максимум перевезти к себе семью. С тех пор от него не было ни слуху ни духу. Мать решила, что он, наверное, сошелся с другой женщиной, американкой или мексиканкой, и живет припеваючи. Также она думала, особенно в первые месяцы, что он умер в пустыне, ночью, под вой койотов, и, умирая, думал о своих детях; или погиб на американской улице — сбила машина, которая тут же уехала с места преступления; но эти мысли ее парализовывали (в этих мыслях все, включая мужа, говорили на непонятном языке), и она решила, что хватит о таком думать. Кроме того, размышляла мать, если бы он умер, меня бы как-нибудь об этом известили, разве нет? Так или иначе, но у нее было полно собственных проблем, и раздумывать о судьбе мужа быстро стало недосуг. Поднимать троих детей очень нелегко. Но она была женщина услужливая и скромная, оптимистка по натуре, и вдобавок умела слушать, так что друзей у нее появилось много. Особенно из числа женщин, которым ее история казалась не странной и не уникальной, а обычной и обыденной. Одна из них и устроила ее на работу в «Интерзоун-Берни». Поначалу мать много времени тратила на дорогу от рва, где они жили, до работы. Детьми занималась старшая сестра. Ее звали Ливией, и однажды вечером пьяный сосед попытался ее изнасиловать. Когда мать вернулась домой, Ливия рассказала о том, что случилось, и та отправилась к соседу в гости — с ножом в кармане фартука. Мать поговорила с ним, поговорила с его женой, а потом снова поговорила с ним: мол, молись Пресвятой Деве, чтобы с моей дочкой ничего не случилось, иначе — ежели хоть что-нибудь с ней произойдет! — я решу, что виноват ты и убью тебя вот этим ножом. Сосед заверил ее, что с этого момента все изменится. Но в ту пору она уже не верила мужскому слову и много работала, и брала сверхурочные, и даже продавала свои обеденные лепешки коллегам по фабрике — так она делала, пока не заработала денег, достаточных для съема домика в районе Веракрус: да, от него до работы было еще дальше, чем от хибары у рва, но зато это был настоящий домик, с двумя спальнями, с настоящими стенами и дверью, которую можно запереть на ключ. Так что ей было неважно, что идти до фабрики теперь на двадцать минут дольше. Наоборот, она проходила это расстояние едва ли не напевая. Не спать ночами, работая смену за сменой? До двух ночи готовить на кухне вкусные острые лепешки, которые ее коллеги съедят завтра, когда она отправится на фабрику в шесть утра? Все это никак не огорчало ее. Напротив, физическая нагрузка наполняла энергией, бессилие оборачивалось живостью и остроумием, дни тянулись долго-предолго, а мир (воспринимаемый как бесконечное кораблекрушение) оборачивался к ней с самым оживленным выражением лица и таким же оживлением наполнял ее саму. В пятнадцать лет ее старшая дочь вышла на работу. Пешие походы до фабрики стали еще короче — они болтали и смеялись, и время шло незаметно. Сын бросил школу в четырнадцать. Несколько месяцев он проработал на «Интерзоун-Берни», но после нескольких ошибок его выгнали как слишком рассеянного. Руки у него были великоваты, а движения — неуклюжи. Тогда мать устроила его на работу в местную булочную. И только Пенелопе Мендес Бесерра училась. Школа ее называлась «Начальная школа Акилес Сердан» и стояла на улице Акилес Сердан. Туда ходили дети из районов Карранса, Веракрус, Морелос и даже кое-какие дети из центра города. Пенелопе Мендес Бесерра училась в пятом классе. Он была девочкой молчаливой, но оценки приносила всегда хорошие. У нее были черные длинные прямые волосы. Однажды Пенелопе вышла из школы, и больше ее никто не видел. Тем же самым вечером мать отпросилась на фабрике, чтобы пойти во второй участок и там написать заявление о пропаже ребенка. С ней пошел сын. В участке записали имя и сказали, что надо подождать пару дней. Старшая сестра, Ливия, не смогла пойти с ними, потому что на фабрике посчитали, что отгула матери вполне достаточно. На следующий день Пенелопе Мендес Бесерра так и не объявилась. Мать и двое детей снова пришли в полицию и спросили, как движется дело. Полицейский, с которым она разговаривала, рассердился: мол, не наглейте! Директор школы Акилес Сердан и трое преподавателей пришли в участок — их беспокоила судьба Пенелопе, и именно они вывели оттуда семью Бесерро, которой уже грозил штраф за нарушение общественного порядка. На следующий день брат поговорил с одноклассницами Пенелопе. Одна сказала, что вроде бы Пенелопе села в машину с тонированными стеклами и не вышла оттуда. Судя по описанию, это был «перегрино» или «мастер-роуд». Брат и учительница Пенелопе долго говорили с этой девочкой, но единственное, что точно удалось выяснить,— это была дорогая и черная машина. В течение трех дней брат обходил Санта-Тереса, улицу за улицей, и так до полного изнеможения, в поисках черного автомобиля. Таких машин он нашел много, у некоторых так и вовсе были тонированные окна, и блестели они так, словно только что сошли с заводского конвейера, но в них сидели люди с обычными лицами, не похожие на похитителей, или это были молодые пары (глядя на то, как они счастливы, брат Пенелопе начинал плакать) или вовсе женщины. Так или иначе, но он записал все номера. По вечерам семейство собиралось дома, они разговаривали о Пенелопе — словами, которые ничего не значили или значили только для них. Через неделю нашли труп. Обнаружили его работники муниципальных служб Санта-Тереса в трубе водостока, который шел под землей от района Сан-Дамиан до оврага Эль-Охито, что рядом с шоссе, идущим в Касас-Неграс, и подпольной свалкой Чиле. Тело немедленно перевезли в морг, и судмедэксперт установил, что ее изнасиловали анально и вагинально — оба отверстия изобиловали разрывами,— а потом задушили. Однако второе вскрытие показало, что Пенелопе Мендес Бесерра умерла от сердечного приступа, вызванного ранее описанными действиями.

К тому времени Лало Кура уже исполнилось семнадцать лет — на шесть больше, чем Пенелопе на момент, когда ее убили,— и Эпифанио подыскал ему жилье. Это была одна из немногих коммуналок, что еще оставались в центре города. Располагалась она на улице Обиспо; входящий попадал сначала в большую прихожую, от которой отходили ­лестницы, а потом в огромный внутренний двор с фонтаном в центре; оттуда открывался вид на все три этажа: коридоры с разбитыми полами, где играли дети или болтали соседки, коридоры, едва прикрытые деревянными навесами, подвешенными на тоненьких железных пилястрах, изрядно погрызенных временем. Комната, что досталась Лало Кура, была большой: туда без труда вмещались кровать, стол с тремя стульями, холодильник (его поставили рядом со столом) и шкаф, великоватый для нынешнего гардероба Лало. Также там поместились маленькая кухня и цементная раковина, явно недавнего происхождения,— в ней можно было помыть кастрюли-тарелки или ополоснуть лицо. Туалет, как и душ, были общие, и на каждый этаж приходилось по два унитаза, а на крыше их было аж три штуки. Сначала Эпифанио показал Лало свою комнату — та находилась на первом этаже. С веревки, протянутой от стены к стене, свисала одежда, а на неприбранной кровати он увидел стопку старых газет, в основном местных. Лежавшие снизу уже успели пожелтеть. Кухней, похоже, давно не пользовались. Эпифанио сказал, что полицейскому лучше жить одному, но Лало волен поступать, как ему вздумается. Потом он привел Лало в его комнату — та располагалась на третьем этаже — и вручил ключи. Вот ты и дома, Лалито, сказал он. Если захочешь подмести, попроси метлу у соседки. На стене кто-то написал имя: Эрнесто Арансибия, умудрившись при этом перепутать буквы. Лало показал на надпись, Эпифанио пожал плечами. Плата за квартиру в конце месяца, сказал он и, не произнеся больше ни слова, ушел.

В то время судебному полицейскому Хуану Де Дьос Мартинесу пришел приказ отложить дело Грешника и заняться серией ограблений, совершенных с особой жестокостью в районах Сентено и Подеста. Когда он спросил, не желают ли осквернения церквей положить под сукно, ему ответили: конечно, нет, но в обстоятельствах, когда тот исчез, а следствие зашло в тупик, учитывая также, что финансирование судебной полиции здесь, в Санта-Тереса, не слишком замечательно, необходимо сделать приоритетными более срочные дела. Естественно, это не значило, что о Грешнике надо позабыть или что Хуана де Дьос Мартинеса отстраняют от дела, нет, но полицейских, которые по его приказу теряют время, круглые сутки охраняя церкви города, нужно направить туда, где они могут заняться чем-то более продуктивным для охраны правопорядка. Хуан де Дьос Мартинес подчинился приказу беспрекословно.

Следующую убитую звали Люси Энн Сандер. Жила она в Хантсвилле, городке в пятидесяти километрах от Санта-Тереса, в Аризоне, и сначала они с подругой приехали в Эль-Адобе, а потом на машине пересекли границу — их манила знаменитая ночная жизнь Санта-Тереса и они готовились насладиться ей, пусть и не на полную катушку. Подругу звали Эрика Делмор, машина принадлежала ей, и она же была за рулем.

Обе работали в ремесленной мастерской в Хантсвилле, где производилась всякая всячина в индейском стиле; потом это оптом раскупали магазинчики для туристов в Тумстоуне, Тусоне, Финиксе и Апачи-Джанкшен. Среди работниц мастерской они были единственные белые — остальные были мексиканками или индианками. Люси Энн родилась в крохотном городке в штате Миссисипи. Ей было двадцать шесть лет, и она мечтала когда-нибудь переселиться к морю. Иногда заговаривала о возвращении домой, но обычно это происходило, когда она чувствовала себя усталой или рассерженной, что случалось с ней совсем редко. Эрике Делмор было сорок, и она уже дважды побывала замужем. Родилась она в Калифорнии, но в Аризоне нашла свое счастье: здесь было мало народу и жизнь текла гораздо спокойнее. При­ехав в Санта-Тереса, они тут же направились в квартал дискотек в центре города: сначала пошли в «Эль-Пеликано», а потом в «Доминос». По пути к ним присоединился мексиканец двадцати двух, что ли, лет по имени Мануэль или Мигель. Приятный парнишка, говорила Эрика, он попытался сначала снять Люси Энн, а потом, получив отказ, и Эрику, но его при всем желании нельзя было обвинить в мачизме или назойливости. В какой-то момент в «Доминоc» Мануэль или Мигель (Эрика так и не сумела точно припомнить, как его звали) исчез, и девушки остались у стойки вдвоем. Потом они стали наугад колесить по центру города, осматривая достопримечательности: собор, мэрию, старинные дома в колониальном стиле, центральную площадь, окруженную торговыми галереями. Эрика была уверена: никто к ним не приставал и не преследовал. Пока они кружили по площади, один американский турист сказал: девчонки, вы должны увидеть перголу, она потрясающая. Потом турист затерялся в толпе, и они решили: почему бы не походить пешком? Ночь выдалась свежей, все заливал свет звезд. Пока Эрика искала, где припарковаться, Люси Энн вышла из машины, сняла туфли и принялась бегать по недавно политому газону. Припарковавшись, Эрика стала искать Люси Энн — но ее нигде не было. Тогда она решила пойти по площади к этой самой перголе. Какие-то улицы не замостили, но на основных еще сохранялся старинный булыжник. На скамейках сидели парочки — болтали или целовались. Пергола оказалась металлической, а под ней, несмотря на поздний час, играли очень бодрые дети. Освещение, как убедилась Эрика, было слабым — его хватало лишь на то, чтобы впотьмах не бродить, однако вокруг сидели и стояли люди, так что место выглядело совершенно безопасным — во всяком случае, ничего зловещего в воздухе не витало. Люси Энн она не нашла, зато вроде бы узнала американского туриста, который так громко рекламировал им площадь. Рядом с ним стояли еще трое, и все пили текилу, передавая бутылку из рук в руки. Она подошла к ним и спросила, не видели ли они ее подругу. Американский турист посмотрел на нее так, словно бы она сбежала из психушки. Все они были изрядно пьяны, но Эрика знала, как обходиться с пьяными, и описала им ситуацию. Все были очень молоды и понятия не имели, чем бы заняться — так что решили ей помочь. Через некоторое время по площади разнеслись крики, призывавшие Люси Энн. Эрика вернулась к припаркованной машине. Никого. Тогда она села в автомобиль, заперлась изнутри и несколько раз побибикала. Потом начала курить и курила, пока в салоне не стало нечем дышать и пришлось опустить окно. На рассвете она пошла в полицейский участок и спросила, есть ли в городе американское консульство. Занимавшийся ей полицейский не знал и спросил у коллег, и один сказал: да, есть. Эрика написала заявление, что подруга пропала без вести, а потом пошла в консульство с ксероксом заявления. Консульство располагалось на улице Вердехо, что в районе Сентро-Норте, недалеко от улиц, по которым они бродили ночью,— и было закрыто. В нескольких шагах Эрика приметила бар и пошла завтракать. Заказав вегетарианский сэндвич и ананасовый сок, она с местного телефона позвонила Люси Энн на домашний в Хантсвилле, но никто не взял трубку. Из-за столика она могла наблюдать за улицей, что постепенно просыпалась. Допив сок, Эрика снова позвонила в Хантсвилл, на этот раз шерифу. Ответил парнишка по имени Рори Кампусано, ее хороший знакомый. Сказал, что шериф еще не приехал. Эрика ответила, что Люси Энн пропала в Санта-Тереса и что она сама, судя по всему, проведет все утро в консульстве или станет ездить по больницам. Скажи ему, чтобы он позвонил мне в консульство, попросила она. Обязательно, Эрика, не волнуйся, ответил Рори и повесил трубку. Потом она, пощипывая сэндвич, просидела еще час, а потом кто-то вошел в консульство. Ее делом занимался типчик по имени Курт А. Бэнкс: он задал миллион вопросов касательно ее подруги и ее самой, словно бы абсолютно не верил в то, что рассказала ему Эрика. Только выйдя из ­консульства, Эрика поняла: чувак заподозрил, что они шлюхи. Потом она снова пошла в полицейский участок, где ей пришлось рассказать все с самого начала два раза полицейским, которые ничего не знали о ее заявлении; затем они все-таки всё поняли и сообщили ей, что нет никаких новостей касательно исчезновения ее подруги, и вообще, возможно, она уже уехала обратно в Аризону. Один из полицейских рекомендовал ей последовать примеру подруги: пусть, мол, консульство этим делом занимается, а вы езжайте домой. Эрика посмотрела ему в глаза. У него было доброе лицо, и советовал он от чистого сердца. Остаток утра и бо`льшую часть вечера она пробегала по больницам. До этого не задумывалась, каким образом Люси Энн могла оказаться в больнице. Несчастный случай — не похоже: Люси Энн исчезла на площади или рядом с ней, и она не слышала ни шума, ни крика, ни скрипа тормозов, ни визга шин от машины, которую занесло. Как еще она могла попасть в больницу? Ей пришел в голову единственный правдоподобный ответ — потеря памяти. Но это она, пожалуй, хватила — и глаза Эрики тут же наполнились слезами. Она обошла несколько больниц, но ни в одну пациентка-американка не поступала. В последней медсестра подсказала: иди, мол, в клинику «Америка», она частная, но Эрика лишь хмыкнула в ответ: мы, милая, работницы, а не богатенькие барышни, сказала она по-английски. Я тоже, ответила медсестра на том же языке. Так они проговорили некоторое время, и медсестра пригласила ее выпить кофе в кафе при больнице; там рассказала, что в Санта-Тереса пропадает много женщин. То же самое и в моей стране происходит, вздохнула Эрика. Медсестра посмотрела ей в глаза и покачала головой: здесь ситуация гораздо хуже. На прощание они обменялись телефонами, и Эрика обещала держать ее в курсе всех новостей по делу. Обедала она на веранде ресторана в центре города, и два раза ей показалось, что по тротуару идет Люси Энн — один раз женщина шла к ней, другой — от нее, но и в том и в другом случае она ошиблась. В меню Эрика заглянула мельком и ткнула наудачу в каких-то два не самых дорогих блюда. Оба оказались очень острыми, так что на глазах у нее опять выступили слезы, но Эрика все равно их доела. Потом поехала на машине к площади, где пропала Люси Энн, припарковалась в тени большого дуба и ­уснула, положив обе руки на руль. Проснувшись, отправилась в консульство и чувак по имени Курт А. Бэнкс представил ее другого чувака по фамилии Хендерсон, и тот сообщил: мол, слишком мало времени прошло, чтобы продвинулось расследование дела об исчезновении вашей подруги. Она спросила: а когда пройдет достаточно времени? ­Хендерсон окинул ее бесстрастным взглядом и сказал: через три дня. И добавил: по меньшей мере. Когда она уже уходила, Курт А. Бэнкс сказал, что звонил шериф Хантсвилла: просил подозвать ее к телефону и интересовался, как идут дела с исчезновением Люси Энн Сандер. Она поблагодарила и ушла. На улице отыскала телефонный автомат и позвонила в Хантсвилл. Трубку взял Рори Кампусано и сказал: шериф трижды попытался связаться с ней. Сейчас он вышел, но, когда вернется, скажу, чтобы он тебе перезвонил. Не надо, проговорила Эрика, у меня сейчас нет постоянного местопребывания, я сама перезвоню. До самой ночи она ходила по гостиницам. Хорошие оказались слишком дорогими, и в конце концов она остановилась в пансионе в районе Рубен Дарио, в комнате без удобств и телевизора. Душ был в коридоре, запирался на крохотный засовчик. Она разделась, но обувь не сняла — боялась заразиться грибком, включила воду и долго стояла под ней. Через полчаса, не снимая полотенца, которым обтиралась, она упала на кровать, забыв позвонить и шерифу Хантсвилла, в консульство, и глубоко уснула до следующего дня.

В тот день Люси Энн Сандер нашли недалеко от границы, в нескольких метрах от резервуаров с нефтью, что тянутся вдоль шоссе на Ногалес. При осмотре трупа были обнаружены колотые раны, в большинстве своем глубокие, в области шеи, груди и живота. Тело нашли рабочие, которые тут же заявили о своей находке в полицию. Судмедэксперт установил, что женщину изнасиловали несколько раз: в вагине обнаружили много спермы. Причиной смерти послужило ножевое ранение, впрочем, по крайней мере пять из нанесенных ударов были смертельными. О происшедшем сообщили Эрике Делмор, когда она позвонила в консульство. Курт А. Бэнкс сказал ей приехать как можно скорее, ибо он должен сообщить ей нечто печальное, однако Эрика уперлась и начала кричать, чем дальше, тем громче, так что ему пришлось безо всяких уверток сказать ей чистую и печальную правду. Прежде чем обратиться в консульство, Эрика позвонила шерифу Хантсвилла и на этот раз сумела застать его. Тот сообщил, что Люси Энн убили в Санта-Тереса. За тобой заехать? — спросил шериф. Было бы неплохо, но, если не можешь — не приезжай, я ведь тут на машине, сказала Эрика. Я приеду, сказал шериф. Потом она позвонила медсестре, с которой сдружилась, и поведала ей последнюю и, похоже, окончательную новость. Та сказала: они наверняка пригласят тебя на опознание трупа. Морг находился в одной из больниц, где Эрика побывала вчера. Ее сопровождал Хендерсон — тот был любезнее, чем Курт А. Бэнкс, но на самом деле она хотела бы пойти одна. Они стояли в подвальном коридоре, когда появилась медсестра. Они обнялись и расцеловались в щеки. Потом Эрика представила медсестру Хендерсону, и тот поздоровался с рассеянным видом; впрочем, он почему-то захотел узнать, как долго они уже знакомы. Медсестра сказала: двадцать четыре часа. Или меньше. А ведь это правда, пришло в голову Эрики, прошел один день, а я себя чувствую, словно мы давно подруги. Когда появился судмедэксперт, она решительно попросила Хендерсона не ходить с ней. Я здесь не потому, что мне нравится, сказал тот, скривившись в улыбке, а потому, что это мой долг. Медсестра ее обняла, и они в вошли в зал вдвоем, а вслед за ними двинулся американский чиновник. Внутри они увидели двух мексиканских полицейских, которые стояли и смотрели на покойную. Эрика подошла и сказала, что да, это ее подруга. Полицейские попросили ее подписать какие-то бумаги. Медсестра их прочитала и сказала — можно подписывать. Хендерсон спросил: это всё? Всё, последовал ответ. Кто это сделал с Люси Энн? — спросила Эрика. Полицейские непонимающе вытаращились. Медсестра перевела, и те ответили, что пока не знают. После полудня в консульство подъехал шериф Хантсвилла. Эрика сидела в машине и курила. Шериф узнал ее еще издали, и они поговорили: она — все так же сидя в машине, а он — наклонившись, одной рукой держась за открытую дверь, а другую положив на пояс. Потом шериф пошел в консульство — может, они скажут еще что-нибудь, а Эрика осталась в машине, снова запершись изнутри и прикуривая одну сигарету за другой. Шериф вышел и сказал, что надо ехать домой. Она подождала, пока тот заведет машину и потом, как во сне, следовала за ним по мексиканским улочкам, через пограничный пост и через аризонскую пустыню; потом он посигналил и помахал рукой: обе машины остановились на старой бензоколонке, где можно было поесть. Эрика есть не хотела и просто выслушала, что ей хотел сказать шериф: тело Люси Энн передадут в Хантсвилл через три дня, мексиканская полиция заверила, что обязательно найдет преступника, но все это дурно пахнет. Потом шериф заказал яичницу с бобами и пиво, а она поднялась из-за стола и пошла купить еще сигарет. Когда вернулась, шериф уже подбирал хлебом остатки яичницы с тарелки. Волосы у него были густые и черные, и потому он казался моложе, чем был на самом деле. Она спросила: ты думаешь, они сказали тебе правду, Гарри? Уверен, ответил шериф, но я лично займусь этим делом. Я знаю, что ты так и сделаешь, Гарри, сказала Эрика и расплакалась.

Следующую убитую женщину нашли рядом с шоссе на Эрмосильо, в десяти километрах от Санта-Тереса, два дня спустя после того, как обнаружили труп Люси Энн Сандер. Тело увидели четверо работников ранчо и племянник хозяина. Они уже в течение двадцати часов искали убежавшую скотину. Все пятеро ехали верхом, и, убедившись, что перед ними женский труп, племянник послал одного из работников обратно на ранчо — сообщить хозяину; остальные не двигались, с удивлением разглядывая совершенно ненормальную позу, в которой находился труп,— головой в засыпанной яме. Словно убийца, без сомнения сумасшедший, решил: похоронил голову — и достаточно. Или думал, что если засыпать землей голову, то остальное тело будет недоступно взору. Женщина лежала лицом вниз, руки вдоль тела. На обеих руках не хватало указательных и безымянных пальцев. На одежде виднелись пятна засохшей крови. Одета она была в платье из тонкой фиолетовой ткани с застежкой спереди. На ней не обнаружили ни чулок, ни туфель. Уже потом судмедэксперт установил, что, несмотря на множественные ножевые ранения в области груди и предплечий, причиной смерти стало удушение с переломом подъязычной кости. Следов изнасилования не нашли. Делом занимался судебный полицейский Хосе Маркес: он не замедлил установить личность погибшей — Америка Гарсия Сифуэнтес, двадцати трех лет, работала официанткой в баре «Серафиноc», принадлежавшем Луису Чантре; на означенного Чантре в полиции лежало объемное досье: тот баловался сутенерством и, как говорили, подрабатывал полицейским информатором. Америка Гарсия Сифуэнтес снимала дом с еще двумя девушками, тоже официантками, но те не сказали ничего существенного для следствия. Единственное, что было бесспорно установлено, выглядело так: Америка Гарсия Сифуэнтес вышла из дома в пять вечера и пошла в «Серафиноc», где и проработала до четырех утра, когда бар закрылся. Домой она больше не вернулась. Судейский Хосе Маркес задержал на пару дней Луиса Чантре, но у того оказалось железное алиби. Америка Гарсия Сифуэнтес была родом из штата Герреро и уже пять лет проживала в Санта-Тереса, куда прибыла вместе со своим братом, который сейчас находился в Соединенных Штатах (как свидетельствовали ее коллеги по работе) и с которым она не переписывалась. Еще несколько дней Хосе Маркес допрашивал некоторых клиентов «Серафиноc» — безрезультатно.

Две недели спустя, в мае 1994 года, прямо на выходе из школы «Диего де Ривера», в районе Ломас-дель-Торо была похищена Моника Дуран Рейес. Ей было двенадцать, ученицей она слыла хорошей, пусть и немного беззаботной. Это был ее первый год в средней школе. Отец и мать работали на фабрике «Мадерас-де-Мехико», поставлявшей в США и Канаду мебель в колониальном и деревенском стиле. У нее была младшая сестра, тоже школьница, а также старшая, девушка шестнадцати лет, работавшая на фабрике по производству кабеля, и старший брат — мальчик пятнадцати лет, который трудился на той же фабрике, что и родители. Тело обнаружили спустя два дня после похищения, на обочине дороги Санта-Тереса — Пуэбло-Асуль. Она лежала одетая, рядом валялся портфель с книгами и тетрадями. Согласно протоколу судмедэкспертизы ее изнасиловали и задушили. Далее в ходе следствия некоторые ее подруги показали, что видели, как Моника садится в черную машину с тонированными стеклами, возможно, «перегрино», или «мастерроуд», или «силенсьосо». Никто ее не тащил силком. У нее было много времени, чтобы закричать, но она не кричала. Более того, разглядев одну из подруг, помахала ей рукой — до свидания, мол. И Моника не казалась напуганной.

Месяц спустя в том же районе Ломас-дель-Торо обнаружили труп Ребекки Фернандес де Ойос: тридцати трех лет, смуглая, с длинными, до пояса, волосами; она работала официанткой в баре «Эль-Катрин», расположенном на улице Халапа в соседнем районе Рубен Дарио, а еще раньше работала на фабриках «Холмс&Вест» и «Айво», откуда ее уволили за то, что она хотела организовать профсоюз. Ребекка Фернандес де Ойос была родом из Оахаки, впрочем, она жила здесь, на севере Соноры, уже более десяти лет. Раньше, когда ей было восемнадцать, она проживала в Тихуане, как о том свидетельствует реестр проституток, а также попробовала — правда, безуспешно — перебраться в Соединенные Штаты, откуда иммиграционная полиция четыре раза возвращала ее в Мексику. Труп обнаружила подруга, у который был ключ от дома: ее насторожило, что Ребекка не вышла на работу в «Эль-Катрин» — как она показала в дальнейшем, убитая была женщиной ответственной и не ходила на работу только в случаях сильнейшего недомогания. В доме, сказала подруга, все оказалось как обычно — то есть она не заметила ничего такого, что предупредило бы ее заранее о том, что она увидит. Это был маленький дом: гостиная, спальня, кухня и туалет. Зайдя внутрь, она обнаружила труп: тот лежал на полу, словно бы девушка упала и сильно ударилась головой — та, впрочем, не кровоточила. Только попытавшись привести ее в чувство холодной водой, подруга поняла, что Ребекка мертва. Она позвонила в полицию и в Красный Крест из телефона-автомата и вернулась домой, перенесла труп подруги на кровать, устроилась в одном из кресел в гостиной и включила какую-то телевизионную программу, чтобы скрасить ожидание. Красный Крест прибыл намного раньше полиции. Приехали двое мужчин — один очень молодой, моложе двадцати, а другой — лет сорока пяти и оттого походивший на отца парнишки. Именно он сказал, что тут уже ничем не поможешь. Ребекка мертва. Потом спросил, где подруга нашла труп, она ответила, что в ванной. Тогда нужно снова переместить его в ванную, вам же не нужны проблемы с полицией, сказал мужчина, жестом показывая мальчику, чтобы взял убитую за ноги; сам же взялся за плечи, и так они вернули Ребекку в естественную обстановку ее смерти. Затем санитар спросил, в какой позе подруга ее нашла: сидела ли Ребекка на унитазе или опиралась на него, лежала ли на полу или, свернувшись калачиком, в углу. Тогда подруга выключила телевизор и подошла к двери в ванную и начала давать инструкции, пока эти двое не придали телу изначальную позу. Потом все трое стояли у двери и смотрели на Ребекку. Та, казалось, погружалась в море белой плитки. В конце концов они устали или им наскучило, и все трое пошли и сели: она — в кресло, а санитары — к столу, и начали курить какие-то чудовищные сигареты, которые санитар извлек из заднего кармана брюк. Вы, наверное, к такому уже привыкли, ни с того ни с сего сказала подруга. По-разному бывает, пожал плечами санитар — он не понял, говорила ли она о табаке или о ежедневном перетаскивании трупов и раненых. На следующий день судмедэксперт написал в отчете, что причиной смерти стало удушение. Покойная занималась сексом за несколько часов до убийства, однако экспертиза не сумела с точностью сказать, изнасиловали ее или нет. Скорее всего, нет — так заявил медик, когда от него потребовали озвучить вывод. Полиция попыталась задержать любовника убитой, некоего Педро Переса Очоа, но, когда они наконец — через неделю — нашли его адрес и приехали к нему домой, объект их поисков успел уехать несколько дней тому назад. Дом Педро Переса Очоа стоял в конце улицы Сайюка, что в районе Лас-Флорес, и представлял собой хибару, сложенную из необожженного кирпича и каких-то отходов; в ней помещались лишь матрас и стол, а буквально в нескольких метрах проходил водоотвод фабрики «Ист-Вест», на которой он работал. Соседи сказали, что он был человеком ответственным и в общем следил за собой, из чего тут же сделали вывод: парень принимал душ в доме Ребекки — во всяком случае, в течение последних месяцев. Никто не знал, откуда он родом, поэтому приказ о задержании никуда не ­отправили. «Ист-Вест» утеряла его трудовую книжку — впрочем, на сборочных фабриках это отнюдь не редкость: текучка рабочих кадров там постоянная. Внутри хибары обнаружили пару спортивных журналов, биографию Флореса Магона, несколько толстовок, пару сандалий, две пары шортов и три фотографии мексиканских боксеров, вырезанных из журнала и наклеенных на стену, у которой лежал матрас,— словно бы Перес Очоа, перед тем как уснуть, хотел, чтобы лица и бойцовые стойки этих чемпионов навечно отпечатались на сетчатке его глаз.