Новое предприятие Лотте и Вернера не принесло ожидаемой прибыли, но денег они не потеряли, наоборот, кое-что даже заработали, хотя богачами и не стали. Автомастерская продолжила работать на полную мощность, и никто не мог сказать, что дела у них идут скверно.

В шестнадцать у Клауса начались проблемы с полицией. Учился он плохо, и родители смирились, что в университет сын не пойдет, но в шестнадцать он, вместе с двумя другими друзьями, оказался замешан в угоне машины, а в дальнейшем и в инциденте с насильственными действиями в отношении молодой итальянки, работавшей на маленькой фабрике по производству оборудования для канализации. Оба друга Клауса отсидели в тюрьме — они были совершеннолетние. Клауса продержали четыре месяца в исправительном учреждении, затем он вернулся домой к родителям. В колонии Хаас-младший работал в мастерской по починке техники и научился чинить все виды домашних электроприборов — от холодильника до миксера. Вернувшись домой, он устроился в мастерскую отца и некоторое время у него не было проблем с полицией.

Лотте и Вернер попытались убедить друг друга, что сын исправился и встал на верный путь. В восемнадцать Клаус начал встречаться с девушкой, которая работала в булочной, но их отношения не продлились и трех месяцев: с точки зрения Лотте, девушка красотой не блистала. С тех пор они не видели девушек Клауса, из чего сделали вывод: либо их нет, либо по непонятным причинам он не хотел приглашать их домой. В то время Клаус пристрастился к алкоголю и после работы уходил в пивные Падерборна выпивать с другими молодыми рабочими из мастерской.

Случалось так, что в пятницу или в субботу вечером он ввязывался в драки и дебоши, и Вернеру приходилось платить штраф и вытаскивать его из полицейского участка. Однажды Клаусу пришло в голову, что Падерборн маловат для него, и он уехал в Мюнхен. Временами звонил матери за ее счет, разговоры выходили неловкими и пустяковыми, но Лотте, как это ни парадоксально, от них успокаивалась.

Вернулся он только через несколько месяцев. Клаус сказал, что будущего ни за Германией, ни за Европой нет, и остается только попробовать свои силы в Америке, куда он уедет, как только соберет немного денег. Отработав несколько месяцев в мастерской, он сел в Киле на немецкое судно с конечным портом прибытия Нью-Йорк. Когда уезжал из Падерборна, Лотте расплакалась: сын ее был очень высоким и не походил на слабака, однако она все равно плакала, ибо предчувствовала, что он не будет счастлив на этом новом континенте, где мужчины не такие высокие и не такие светловолосые, зато хитрые и злонравные — худшее от каждого народа, люди, которым нельзя доверять.

Вернер отвез сына на машине в Киль и, вернувшись в Падерборн, сказал Лотте, что судно хорошее, крепкое, не утонет и что работа Клауса (официантом и время от времени посудомойщиком) не предполагала ничего опасного. Слова эти не успокоили Лотте, которая отказалась ехать в Киль, чтобы «не длить агонию».

Сойдя на берег в Нью-Йорке, Клаус прислал матери открытку со статуей Свободы. Эта дама — моя союзница, написал он на оборотной стороне. Затем прошли месяцы, и от него не было никаких новостей. А потом и год с лишним. А потом они получили открытку, в которой сообщалось, что он находится в процессе получения американского гражданства и что у него хорошая работа. Обратным адресом значился Макон, штат Джорджия, Лотте и Вернер написали ему несколько объемных писем с кучей вопросов про его здоровье, заработки, планы на будущее,— но Клаус ни на одно не ответил.

С течением времени Лотте и Вернер притерпелись к мысли, что сын вылетел из гнезда и у него все хорошо. Временами мать воображала его женатым на американке, как он живет в пронизанном лучами солнца американском доме, и жизнь у них такая же, как в американских фильмах, которые показывают по телевизору. Во снах Лотте, тем не менее, у американской жены Клауса не было лица, она всегда ее видела со спины, в смысле, видела волосы, чуть менее светлые, чем у Клауса, загорелые плечи и худую, но мускулистую фигуру. Лицо сына она видела — серьезное и выжидающее, а вот лицо жены — никогда, и еще лица детей — когда представляла, что у него есть дети,— тоже никогда. На самом деле, детей Клауса она даже со спины не видела. Она знала, что они где-то там, в одной из комнат, но никогда их не видела и не слышала, что было странно: ведь маленькие дети не могут находиться долгое время в тишине.

Иногда ночами Лотте, после стольких мыслей о предполагаемой жизни Клауса, ложилась спать, и ей снились сны о сыне. Тогда она видела дом, американский, но он не казался ей американским. Подходя к дому, она чувствовала сильный запах, который поначалу ей не нравился, но потом мать думала: наверное, жена Клауса готовит индийскую еду. И так, через несколько секунд, неприятный запах превращался в экзотический и, несмотря на все, приятный. Потом она видела себя — как сидит за столом. На столе стояли большой кувшин, пустая тарелка, пластиковый стакан, вилка — и все, но ее-то больше всего заботило другое: а кто ей открыл дверь? Как ни старалась, этого она припомнить не могла и сильно страдала.

Страдание ее было подобно скрипу мела по доске. Словно бы кто-то из детишек скрипит мелом по доске. Или это был не мел, а ногти, а может, и не ногти, а зубы. Со временем кошмар, кошмар про дом Клауса, как она его называла, стал возвращаться все чаще и чаще. Временами, по утрам, помогая Вернеру приготовить завтрак, она говорила:

— Мне приснился кошмар.

— О доме Клауса? — спрашивал Вернер.

И Лотте, не глядя на него, с рассеянным выражением лица кивала. В глубине души, она, как и Вернер, надеялась, что Клаус со временем обратится к ним за деньгами, но годы шли и Клаус, похоже, навсегда затерялся в Соединенных Штатах.

— Зная Клауса,— говорил Вернер,— думаю, он сейчас вполне может быть где-нибудь на Аляске.

Однажды Вернер заболел и врачи сказали, что ему нужно уходить с работы. Материальное положение позволяло, и он поставил во главе мастерской одного из старых слесарей-ветеранов, и они с Лотте решили попутешествовать. Съездили в круиз по Нилу, побывали в Иерусалиме, во взятой напрокат машине поездили по югу Испании, побывали во Флоренции, и Риме, и Венеции. Однако первым делом наведались в Соединенные Штаты. Они побывали в Нью-Йорке и потом съездили в Макон, Джорджия, где с горечью обнаружили, что дом, где жил Клаус,— это старое здание рядом с черным гетто.