Возможно, сказал консул, адвокат не знала о визите или к тому времени еще не была адвокатом Клауса или Клаус не пожелал ее проинформировать. Кроме того, Хаас был, в конце концов, американским гражданином и это ставило ряд проблем. В общем, нужно быть предельно осторожными, заключил консул, и все уговоры Лотте, что, мол, ее сын невиновен, ни к чему не привели. Так или иначе, в консульстве принялись за дело, и Лотте с Ингрид вернулись в Санта-Тереса успокоенными.

Два последних дня они не могли ни навестить Клауса в тюрьме, ни дозвониться ему. Адвокат сказала, что это против правил тюрьмы, хотя Лотте знала, что у Клауса есть мобильный и что он, бывает, целыми днями по нему разговаривает с людьми на воле. Тем не менее, у нее не было желания устраивать скандал или обострять отношения с Викторией, так что эти дни она провела, гуляя по городу, который ей показался шумным и людным как никогда и не представляющим интереса. Перед отъездом в Тусон она закрылась в номере гостиницы и написала сыну длинное письмо, которое адвокат должна была вручить ему уже после ее отъезда. С Ингрид они ходили смотреть снаружи на дом, где Клаус жил в Санта-Тереса, смотреть как на памятник, и он показался ей приличным — дом в калифорнийском стиле, приятный на вид. Затем она пошла в магазин компьютеров, который Клаус держал в центре, и нашла его закрытым, как ей и говорила адвокат: магазин принадлежал Клаусу, а тот не захотел сдавать его, ибо надеялся, что его освободят до суда.

По возвращении в Германию Лотте вдруг поняла, что устала от поездки гораздо больше, чем предполагала. Несколько дней пролежала в постели, даже в офис не заходила, но каждый раз, когда звонил телефон, бросалась к трубке — а вдруг это звонок из Мексики. В одном из снов милый и нежный голос прошептал ей на ухо: а вдруг это твой сын действительно убил всех этих женщин в Санта-Тереса…

— Но это же чушь! — вскрикнула она и проснулась.

Временами ей звонила Ингрид. Говорили они недолго: девушка интересовалась ее здоровьем и последними новостями по делу Клауса. Проблемы с языком разрешились — они стали переписываться по электронной почте, которую для Лотте переводил один из слесарей. Однажды Ингрид пришла к ней домой с подарком: немецко-испанским словарем, за который Лотте много и долго благодарила, но в глубине души была уверена, что подарок ей совершенно не понадобится. Тем не менее, через некоторое время, пока она смотрела фотографии в ­досье с делом Клауса, которое ей передала адвокат, она взялась за словарь Ингрид и принялась там искать кое-какие слова. Через несколько дней с удивлением обнаружила, что у нее прекрасные способности к иностранным языкам.

В 1996 году она вернулась в Санта-Тереса и попросила Ингрид поехать вместе с ней. Девушка тогда встречалась с юношей, который работал в архитектурной студии, хотя и не был архитектором, и однажды вечером они пригласили ее поужинать. Мальчик очень заинтересовался тем, что случилось в Санта-Тереса, и Лотте даже на мгновение заподозрила, что Ингрид хочет поехать со своим женихом, но та сказала, что он еще ей не жених и что да, она готова сопровождать ее.

Суд, который должен был состояться в 1996 году, в конце концов отложили, и Лотте с Ингрид провели девять дней в Санта-Тереса, встречаясь в Клаусом, разъезжая по городу на машине и сидя в номере гостиницы перед телевизором. Временами, по вечерам, Ингрид говорила, что идет выпить в бар гостиницы или на дискотеку потанцевать, и Лотте оставалась одна и тогда переключала канал: Ингрид всегда включала программы на английском, а она хотела смотреть мексиканские, чтобы хоть как-то приблизиться к своему сыну.

Пару раз Ингрид возвращалась в номер после пяти и заставала бодрствующую Лотте, сидящую в изножье кровати и с включенным телевизором. Однажды ночью, когда Ингрид не было, позвонил Клаус, и Лотте первым делом пришло в голову, что сын сбежал из этой ужасной тюрьмы на границе с пустыней. Клаус поинтересовался обычным, даже расслабленным голосом, как там у нее дела, и Лотте ответила, что хорошо и не сумела выдавить больше ни слова. Потом взяла себя в руки и все-таки спросила, откуда он звонит.

— Из тюрьмы,— последовал ответ.

Лотте посмотрела на часы:

— Как же тебе разрешают звонить в такой поздний час?

— Мне никто ничего не разрешает,— засмеялся Клаус,— я тебе звоню с мобильного.

Тогда-то Лотте и припомнила, как адвокат сказала ей, что у Клауса есть мобильный, после чего зашла о другом, а потом Клаус сказал, что ему приснился сон, и голос его изменился, это уже был не обычный спокойный голос, а голос из глубин души, глубокий, он напомнил Лотте выступление одного артиста в Германии, когда тот читал стихи. Стихи она забыла, наверняка что-то из классики, но вот голос артиста запал в душу навсегда.

— Что же тебе приснилось? — спросила Лотте.

— А ты не знаешь?

— Не знаю.

— Тогда лучше не буду тебе говорить,— сказал Клаус и положил трубку.

Сначала Лотте хотела немедленно перезвонить и продолжить разговор, но тут же вспомнила, что номера-то не знает, и потому, посомневавшись несколько минут, набрала Викторию Санталайя, адвоката — хотя прекрасно знала, что звонить так поздно неприлично; когда та взяла трубку, Лотте на смеси немецкого, английского и испанского объяснила, что ей нужен номер мобильного Клауса. Последовало долгое молчание, а потом адвокат продиктовала ей номер, цифру за цифрой, убедилась, что Лотте все правильно записала и только потом повесила трубку.

Это «долгое молчание», кстати, Лотте показалось полным вопросительных знаков: адвокат не положила телефон и не пошла искать записную книжку, в которой был записан номер Клауса, нет, она просто молчала, молчала в трубку, возможно, что-то взвешивая в уме, решая, дать номер или нет. Так или иначе, но Лотте слышала, как Виктория дышит в трубку, пока длилось это «долгое молчание», и можно было сказать, что она практически слышала, как та обсуждает сама с собой ту и другую возможность. Затем Лотте позвонила Клаусу, но там было занято. Она подождала десять минут и снова позвонила — и снова оказалось занято. Интересно, с кем Клаус разговаривает так поздно ночью? — подумала она.

Когда на следующий день она пошла на свидание, то предпочла не расставлять точек над i и ничего не спрашивать. Клаус же держался как всегда: отстраненно, холодно, словно это не он сидел в тюрьме.

Во время второй поездки в Мексику Лотте, несмотря на все, не чувствовала себя такой потерянной, как в первый раз. Временами, когда она ждала сына в тюрьме, то заговаривала с другими женщинами, что приходили к заключенным. Она научилась говорить «красивый ребенок» и «милая детка», когда женщины притаскивали с собой мальчика или девочку; или «милая старушка», или «хорошая старушка», когда видела завернутых в шали матерей или бабушек, что с невозмутимыми или смиренными лицами ждали своей очереди. Она сама на третий день купила себе шаль и временами, идя вслед за Ингрид и адвокатом, не могла удержаться от слез и тогда шалью прикрывала лицо от посторонних взглядов.