— Ты что, австриец? — спросил его один из парашютистов.

— Нет, я немец, как и вы,— ответил Арчимбольди.

Некоторое время парашютисты сидели и молчали, словно бы спрашивая себя: убить этого типа или просто отмутузить? Но Арчимбольди сидел очень уверенный в себе, кидая на них время от времени полные ярости взгляды, в которых читалось что угодно, но только не страх,— и они передумали драться.

— Заплати ему,— сказал один из них секретарше.

Та поднялась, открыла металлический шкаф, в котором стоял маленький сейф. И положила в ладонь Арчимбольди половину его месячной зарплаты в баре на Шпенглерштрассе. Арчимбольди сунул деньги во внутренний карман куртки под нервными взглядами парашютистов (те были уверены, что у него там пистолет или по крайней мере нож), а затем потянулся к бутылке виски и не обнаружил ее на месте. И спросил, где она. Я ее убрала, ответила секретарша, ты уже порядочно выпил, малыш. Слово «малыш» Арчимбольди понравилось, тем не менее он попросил еще выпить.

— Давай, последний глоток — и вали отсюда, у нас еще дела есть,— сказал один из парашютистов.

Арчимбольди кивнул. Секретарша налила в стакан на два пальца виски. Арчимбольди пил долго, смакуя напиток — наверняка тоже контрабандный. Затем поднялся, а двое парашютистов проводили его до двери на улицу. Снаружи было темно, и, хотя он прекрасно знал, куда идет, постоянно попадал ногой то в дырку, то в яму в асфальте — такой уж тут был район.

Два дня спустя Арчимбольди снова заявился в издательство Микки Биттнера, и та же секретарша его узнала и сказала, что они нашли рукопись. Господин Биттнер у себя в кабинете. Секретарша спросила, хочет ли он с ним встретиться.

— Он хочет меня видеть? — спросил Арчимбольди.

— Думаю, да,— ответила секретарша.

На несколько секунд его задержала мысль: а что, если Биттнер сейчас возьмет да и захочет опубликовать его роман? Также он мог хотеть с ним встречи, чтобы предложить еще работенку по линии импорта-экспорта. Тем не менее Арчимбольди подумал: если он увидит меня, то, наверное, сломает мне нос; и решил отказаться от встречи.

— Тогда удачи,— сказала секретарша.

— Спасибо,— ответил Арчимбольди.

Спасенную рукопись он отослал в мюнхенское издательство. Отправив ее по почте и вернувшись домой, вдруг понял: а ведь за все это время он не написал ни строчки. И сообщил об этом Ингеборг после того, как они позанимались любовью.

— Какая пустая трата времени,— сказала она.

— Не знаю даже, как это могло со мной случиться,— сказал он.

Той ночью, работая у дверей бара, он все думал и думал о двух скоростях времени: первая — очень медленная, и все вещи двигались в этом времени практически незаметно, а вторая — очень быстрая, и всё в ней, даже неподвижные вещи, буквально мелькало на предельной быстроте. Первая называлась Раем, вторая — Адом, и сам Арчимбольди очень хотел никогда не оказаться ни в одной из них.

Однажды утром он получил письмо из Гамбурга. Оно было подписано господином Бубисом, великим издателем, и в нем содержались хвалебные, пусть и не слишком, слова: скажем так, в письме между строк читались похвалы «Людике», произведению, в издании которого он был заинтересован, если, конечно, господин Бенно фон Арчимбольди еще не нашел своего издателя,— в каковом случае господин Бубис был бы очень опечален, ибо роман не лишен достоинств и к тому же в некотором смысле новаторский; одним словом, это книга, которую он, господин Бубис, прочитал с большим интересом и рискнул бы, без сомнения, издать, хотя издательское дело в Германии находится, сами понимаете, в каком положении, он мог предложить за книгу максимум столько-то и столько-то, да, смешную цифру, он сам это знает, цифру, которую пятнадцать лет назад даже и не смог бы выговорить, но взамен он гарантирует аккуратное издание и дистрибуцию по всем хорошим книжным магазинам, не только в Германии, но и в Австрии и Швейцарии, где печать Бубиса помнят и уважают демократические книгопродавцы,— уважают, как символ независимого и качественного издания.

Затем господин Бубис любезно прощался с просьбой, если адресат письма окажется в Гамбурге, непременно навестить его, и прилагал к посланию маленький бюллетень, отпечатанный на дешевой бумаге, но красивым шрифтом, где анонсировался выход на рынок двух «великолепных» книг: одного из первых произведений Дёблина и тома очерков Генриха Манна.

Когда Арчимбольди показал письмо Ингеборг, та удивилась: она и знать не знала, кто такой этот Бенно фон Арчимбольди.

— Естественно, это я,— ответил ей Арчимбольди.

— А почему ты изменил имя?

Подумав некоторое время, Арчимбольди ответил, что в целях бе­зопасности:

— Возможно, американцы ищут меня. Возможно, американские и немецкие полицейские уже поняли, что к чему.

— Это из-за того военного преступника? — спросила Ингеборг.

— Правосудие слепо,— напомнил ей Арчимбольди.

— Когда ему это выгодно,— отрезала Ингеборг. — И кому выгодно, чтобы грязное белье Саммера увидело свет? Никому!

— А вот мало ли. В любом случае, лучше, чтобы они забыли, кто такой Райтер.

Ингеборг с удивлением взглянула на него:

— Ты врешь!

— Нет, не вру,— ответил Арчимбольди, и Ингеборг ему поверила, но позже, когда он уже уходил на работу, сказала с широкой улыбкой:

— Ты уверен, что станешь знаменитым!

До этого Арчимбольди никогда не думал о славе. Гитлера все знали. Геринга. А люди, которых он любил или вспоминал с ностальгией, известными не были, но отвечали некоторым его потребностям. Дёблин был его утешением. Анский — силой. Ингеборг — радостью. Исчезнувший Хуго Хальдер — легкостью жизни. Сестра, о которой он ничего не знал, была его собственной невинностью. Естественно, были они и чем-то еще. Даже иногда буквально всем, но слава, если и не брала начало в обычном карьеризме, то основывалась на чем-то ошибочном и на лжи. Кроме того, слава уменьшала человека. Все, что получило известность или происходило из нее, неизбежно уменьшалось. Слава апеллировала к примитивному. Слава и литература были непримиримыми врагами.