— Бенно фон Арчимбольди?

Арчимбольди кивнул. В течение нескольких секунд баронесса молчала и просто изучала черты его лица.

— Я устала,— сказала она. — Давайте прогуляемся или выпьем по чашечке кофе?

— Согласен,— ответил Арчимбольди.

Пока они спускались по темной лестнице, баронесса, обращаясь к нему на ты, сказала, что узнала его и что он, без сомнения, тоже ее ­узнал.

— Узнал сразу, баронесса.

— Но прошло много времени,— сказала баронесса фон Зумпе,— я изменилась.

— Не внешне, баронесса,— сказал ей идущий следом Арчимбольди.

— А вот имени твоего я, тем не менее, не помню, ты — сын одной из наших служанок — это я точно помню, твоя мать работала у нас в лесном доме,— а вот имени не помню.

Арчимбольди показалось занимательным то, как она назвала старинное родовое гнездо. Лесной дом — это было что-то про игрушечный домик, хижину, убежище, нечто, что осталось в стороне от течения времени и пребывало замкнутым в волюнтаристски очерченном и фиктивном детстве — но, тем не менее, детстве неповрежденном и счастливом.

— Теперь меня зовут Бенно фон Арчимбольди, баронесса.

— Хорошо,— кивнула та. — Ты выбрал очень элегантное имя. Немного диссонирующее, но не без элегантности, это правда.

Некоторые улицы Гамбурга, как смог заметить во время прогулки Арчимбольди, пребывали в более плачевном состоянии, чем самые пострадавшие от бомбардировок улицы Кельна, хотя в Гамбурге, судя по всему, больше заботились о восстановлении города. Пока шли — баронесса — легкой походкой сбежавшей с уроков гимназистки, а Арчимболди — таща на плече свою дорожную сумку,— они успели рассказать друг другу то, что случилось с обоими после той встречи в Карпатах. Арчимбольди говорил о войне, хотя и не вдаваясь в детали, говорил о Крыме, Кубани и больших реках Советского Союза, говорил о войне и о тех месяцах, что провел в вынужденном молчании, и некоторым образом, косвенно, рассказал даже об Анском, пусть и не называя того по имени.

Баронесса в свою очередь и чтобы как-то уравновесить рассказы о путешествиях, что был вынужден совершить Арчимбольди, поведала ему о своих странствиях — совершенных радостно, по доброй воле, и потому счастливых: экзотических путешествиях в Болгарию, Турцию и Черногорию, о приемах в германских посольствах в Италии, Испании и Португалии,— и призналась, что временами пыталась каяться из-за наслаждения, в котором она провела все эти годы, но чем больше интеллектуально (хотя, возможно, правильнее было бы сказать — морально) отрицала свой гедонизм, тем сильнее, припоминая все пережитое, буквально содрогалась от удовольствия.

— Ты понимаешь? Можешь меня понять? — спросила она, пока они пили капучино с печеньями в кафетерии, словно бы вышедшем из волшебной сказки, у большого окна с видом на реку и пологие зеленые холмы.

Тогда Арчимбольди, вместо того, чтобы сказать, понимает он ее или не понимает, спросил, знала ли она, что произошло с румынским генералом Энтреску. Понятия не имею, ответила баронесса.

— А я знаю,— сказал Арчимбольди,— если хотите, могу рассказать.

— Думаю, что ничего хорошего ты мне не расскажешь,— отозвалась баронесса. — Или я ошибаюсь?

— Не знаю, это как посмотреть: с одной стороны, все очень плохо, а с другой — не так уж и плохо.

— Ты это видел, видел? — прошептала баронесса, глядя на реку, где в это время расходились противоположными курсами два корабля — один к морю, другой вглубь континента.

— Да, видел,— признался Арчимбольди.

— Тогда пока ничего не рассказывай, у нас еще будет для этого время.

Она попросила одного из официантов вызвать такси. И назвала гостиницу. На стойке портье сказали, что у них зарезервирован номер на имя Бенно фон Арчимбольди. Оба прошли вслед за рассыльным в одноместный номер. С удивлением Арчимбольди обнаружил там радио.

— Разбери чемодан,— велела баронесса,— и приведи себя в порядок, сегодня вечером мы ужинаем с моим мужем.

Пока Арчимбольди проследовал к комоду, дабы выложить в ящик пару носков, рубашку и трусы, баронесса принялась настраивать аппарат и нашла джазовую радиостанцию. Арчимбольди пошел в ванную, побрился, смочил волосы водой и причесался. Когда же вышел, свет в комнате был погашен, и горела только лампа на прикроватной тумбочке, а баронесса приказала ему раздеться и лечь в постель. Оттуда, укрытый одеялами до самой шеи и с приятным ощущением усталости, он смотрел, как она, стоя в одних лишь черных трусиках, ищет и находит радиостанцию классической музыки.

В общей сложности он провел в Гамбурге три дня. Ужинали они с господином Бубисом дважды. В первый раз Арчимбольди рассказывал о себе, а во второй встретился с некоторыми друзьями знаменитого издателя и почти не раскрывал рта, дабы не сказать лишнего. Среди близких знакомых господина Бубиса, по крайней мере в Гамбурге, писателей не было. Банкир, разорившийся аристократ, художник, который только писал монографии о художниках XVII века, и переводчица с французского — всех их крайне заботили судьбы культуры, все они были умны, но писателей среди них не оказалось.