Служащий морга только посмотрел на меня, и мне показалось, что я провалился назад во времени. Глаза его точь-в-точь походили на глаза великого писателя, на чьих лекциях в Кельне я побывал, подобно паломнику. Признаюсь, на какую-то секунду я подумал, что схожу с ума. Из оцепенения меня вывел голос служащего — он вовсе не походил на обаятельный голос великого писателя. Он сказал: здесь запрещено курить.

Я не знал, что ему ответить. Он добавил: дым вредит мертвецам. Я рассмеялся. Он пояснил: от дыма тела хуже сохраняются. Я что-то такое ответил. Он попытался снова объяснить: заговорил о фильтрах, о влажности, даже произнес слово «чистота». Я снова предложил ему сигарету, и тот покорно ответил, что не курит. Я спросил, давно ли он здесь работает. С безразличным выражением лица санитар слегка визгливым голосом ответил, что работал в университете еще до войны четырнадцатого года.

— В морге? — спросил я.

— Только в нем я и бывал.

— Любопытно,— сказал я,— но ваше лицо, особенно ваши глаза, напоминают мне глаза одного великого немецкого писателя.

И тут я назвал его имя.

— Даже не слышал о таком,— ответил санитар.

В другое время подобный ответ рассердил бы меня, но, слава Богу, я уже жил новой жизнью. Я сказал, что работа в морге, без сомнения, располагает к здравым и, по крайней мере, оригинальным размышлениям о человеческой судьбе. Он посмотрел на меня так, словно бы я над ним насмехался или говорил по-французски. Я продолжил настаивать. Это помещение, сказал я, вытягивая руки и словно обнимая весь морг,— идеальное в своем роде место, чтобы подумать о том, как ­коротка жизнь, о том, насколько огромная тайна — предназначение человека, и о том, что все наши мирские усилия тщетны.

Вздрогнув от ужаса, я вдруг понял: а ведь я говорю с этим санитаром так, словно передо мной великий немецкий писатель и мы ведем тот разговор, который у нас так и не состоялся. У меня мало времени, сказал он. Я снова посмотрел ему в глаза. И все сомнения развеялись: это были глаза моего идола. И его ответ: у меня мало времени. Сколько же дверей открывал этот ответ! Сколько же дорог вдруг открылись и стали видимыми — и все из-за этого ответа!

У меня мало времени, мне нужно перевозить трупы вниз. У меня мало времени, мне нужно дышать, есть, пить, спать. У меня мало времени, мне нужно двигаться вместе с шестеренками. У меня мало времени, я живу. У меня мало времени, я умираю. Как вы понимаете, я больше не задавал вопросов. И помог ему открыть нишу. Я хотел помочь ему засунуть туда труп, но мои неуклюжесть и неопытность сослужили плохую службу: простыня, которой было накрыто тело, съехала, я увидел лицо трупа, закрыл глаза, склонил голову и оставил его заниматься своим делом. Когда я вышел, друг мой стоял на пороге и смотрел на меня. Все хорошо? — спросил он. Я не смог ответить, не знал, что сказать. Возможно, ответил: все плохо. Но я не это хотел сказать.

Перед тем как Арчимбольди откланялся (и выпил большую чашку чая), старик, давший ему в аренду машинку, сказал:

— Иисус — это шедевр. Разбойники — произведения рангом пониже. Зачем они там? Не для того, чтобы превознести распятие, как думают простаки, а для того, чтобы скрыть его.

Бегая по городу в поисках печатной машинки, Арчимбольди снова встретился с двумя бродягами, с которыми делил подвал до переезда в мансарду.

На первый взгляд, у его прежних товарищей по несчастью мало что изменилось. Журналист попытался устроиться на работу в новой кельнской газете, но старика не взяли из-за нацистского прошлого. Его жизнерадостность и добродушие постепенно истаивали — черная полоса все длилась и длилась, а вдобавок появились старческие болезни. Ветеран-танкист, наоборот, устроился в автосервис и вступил в Коммунистическую партию.

Когда оба оказывались в подвале вместе, ссорам не было конца. Танкист обличал нацистское прошлое и трусость старого журналиста. Тот становился на колени и громко клялся, что да, он трус, но нацистом, в полном смысле этого слова, не был никогда. Мы писали под диктовку. Не хочешь быть уволенным — изволь, пиши под диктовку, стонал он, но танкист и не думал сжалиться над ним, напротив, к списку упреков добавлял: пока мы сражались и наши танки выходили из строя и горели, вы, журналисты, просто писали всякое пропагандистское вранье, и плевать вам было на чувства танкистов и матерей танкистов, и даже невест танкистов.

— Это,— говорил он,— я тебе никогда не прощу.

— Но я же не виноват,— стонал журналист.

— Поплачь мне, поплачь.

— Мы пытались извлечь из этого поэзию,— говорил журналист,— мы хотели просто дождаться перемен и остаться в живых для будущего.

— А то ты не видишь, мерзкая свинья, что это за будущее,— рычал танкист.

Время от времени журналист заговаривал о самоубийстве.

— Не вижу другого выхода,— сказал он Арчимбольди, когда тот зашел к ним в гости. — Как журналист я мертв. Рабочего из меня тоже не выйдет. Устроиться служащим в какую-нибудь местную администрацию? Не позволит прошлое. Работать на самого себя? И на это я не гожусь. Так зачем же длить страдания?

— Чтобы выплатить долг обществу, чтобы искупить вранье,— орал танкист, сидя за столом и притворяясь, будто погружен в чтение газеты; на самом-то деле он внимательно прислушивался к разговору.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, Густав,— ответил журналист.— Мой единственный грех, я уже тебе сто тысяч раз говорил,— это трусость, и я дорого плачу за него.

— Тебе придется платить еще дороже, Отто, еще дороже.

Арчимбольди, в свою очередь, предложил журналисту уехать в другой город, мало ли, может это изменит его судьбу: в менее разрушенный город, чем Кельн, город поменьше, где его никто не знает,— эта мысль никогда не приходила в голову журналисту, и с этого момента он начал серьезно взвешивать все за и против такого предложения.

Арчимбольди перепечатал свой роман на машинке за двадцать дней. Он также сделал копию и принялся искать в публичной библиотеке, которая уже открыла двери, названия двух издательств, куда хотел послать рукопись. Он долго изучал это дело и вскоре понял, что издательства, опубликовавшие множество его любимых книг, уже давно не ­существуют: одни из-за финансовых трудностей, другие из-за того, что хозяева утратили интерес к издательскому делу, а некоторые — потому что их закрыли нацисты или посадили их хозяев, а некоторые — потому что их разбомбила в пыль авиация союзников.