— Мне хорошо с тобой, но не строй иллюзий. Эта неделя ничего не значит.

— Мне не двадцать лет, чтобы придумывать сказку, закрывая глаза на жестокую реальность, — встаю, по внутренней стороне бедра чувствую его стекающую сперму.

Поднимаю с пола полотенце, скрываюсь в ванной. Привожу себя в порядок. Когда я вновь появляюсь в комнате, Герман все так же лежит на кровати, прикрывшись простыней. Под его задумчивым взглядом достаю из комода трусики, сарафан на тонких бретелях.

— Мы сегодня будем завтракать? — оборачиваюсь, держа в руке расческу.

Он кивает, не смущаясь своей наготы, идет в ванную.

Как только за ним закрывается дверь, опускаюсь на стул и грустно смотрю перед собой. Полчаса назад я готова была обнять весь мир, меня переполняла беспричинная радость, сейчас я хочу спрятаться и не делать вид, что мне все равно до слов, сказанных сухим тоном.

Больно... Больно осознавать, что ничего у нас не будет. Не имею права мечтать дальше семи дней. Мое счастье измеряется неделей. За эту неделю могу его обнимать, целовать, шептать глупости, возможно, доверить свое сердце, но... Потом иметь силы с достоинством его отпустить, не истерить, не просить и не умолять.

— Марьян, — вздрагиваю, смущаюсь, так как не слышала, как Герман вышел из ванной.

На бедрах - полотенце, на плечах и груди - капельки воды. Заставляю себя улыбнуться, он подходит ко мне, присаживается на корточки. Заглядывает в глаза, берет мои руки и перебирает пальцы.

— Один раз я позволил себе серьезные отношения, как и полагается нормальным людям.

— Я уже догадываюсь, что ты сейчас скажешь.

— Да, каждый раз, когда меня накрывает желание быть как все, я вспоминаю своих родителей и ту несчастную, которая была со мной, — прикасается к моей щеке, вздыхает. — Не очаровывайся мной. Хорошо? — с улыбкой щелкает по носу.

Нужно обидеться для вида, съязвить, с трудом подавляю приступ грусти. Я почему-то и не ревную к той, которая не побоялась рискнуть. Ее нет, а судя по тону Соболя, любви между ними не было.

— Очаровываться? Слишком большое у вас самомнение, Герман Александрович, — шире улыбаюсь, глубже прячу свою тоску от сказанных им слов. Моему желудку уже надоели разговоры, он громко урчит.

— Сейчас оденусь, пойдем позавтракаем, — поднимается, мне хватает сил удерживать улыбку.

***

—Кто тебя воспитывал, когда умер отец? — знать о Германе хочется все, хоть и понимаю, что это чревато потом сердечной недостаточностью от тоски.

— Дядя, — лаконично отвечает, бросая на меня испытывающий взгляд поверх бокала.

— Брат отца или матери?

— Просто дядя. Он мне не родственник, но ему доверили опеку над несовершеннолетним, — судя по ироничной улыбке, опека там достигнута при помощи шантажа, угрозы и давления.

Вряд ли «дядя» обивал пороги всех комиссий, чтобы добиться воссоединения с «племянником».

— Уверена, он вкладывал в тебя мысль отомстить.

— Ничего подобного.

— Тогда почему... — вопрос до конца не озвучиваю.

Не потому, что как-то неловко или непросто, не могу. Я по-прежнему абстрагированно отношусь к тому, что Герман с легкостью переступает границы закона, без совести совершает такие поступки, от которых волосы шевелятся даже в самом интимном месте.

— Наверное, это в крови. Генетически, — ехидно улыбается, впитывая в себя мою реакцию.

Он энергетический вампир, ему нравится питаться эмоциями людей, будь они положительными или отрицательными. То я и думаю, почему возле него вечно чувствую себя выжатой, как лимон. И в разговорах, и в постели.

— Тебе нравится то, чем ты занимаешься?

— Мне нравится чувствовать себя свободным.

— Разве свобода в том, чтобы...

— Чтобы убивать? — посмеивается над моим замешательством, а я никак не могу переварить, что он так легко говорит об ужасных вещах.

Разум сразу же строгим голосом напоминает, насколько мы с ним разные, нет точек соприкосновений, глупое сердце обиженно сопит, тяжко вздыхает.

— Ты не боишься, что тебя посадят?

— В тебе проснулся юрист? — крутит бокал за ножку, ощущение, что он иронизирует над моими вопросами. — Нет, не боюсь. Ты же будешь мне передачки носить и ждать раз в год свиданки?

От его юмора мне становится плохо, еда застревает в горле. Поспешно беру бокал с вином, делаю глоток.

— Шутишь?

— Конечно.

— Отсюда ты летишь со мной в Майами?

— Нет. Ты летишь к себе, я лечу к себе.

Горжусь собой. Я сумела сохранить улыбку, торжественно поднять бокал, произнести «за скорую свободу». Он поддерживает мой тост, чокается и прищуренно за мной наблюдает.

Не верит. Не верит ни моей улыбке, ни моим словам, но молчит, не произносит напрасных обещаний. Его изюминка в том, он не вешает лапшу на уши. С первой встречи четко озвучивает свои пожелания, приказы.