Размышляя о том и повествуя о событиях давно ушедших, Порфирий Георгиевич вдруг почувствовал себя дурно. Сердце шалило. Но признаться казалось слабостью. Договорив, он обратился к сыщику:

– Александр Сергеевич, позвольте мне выйти в коридор подышать. До ближайшей станции несколько часов, так что я вряд ли смогу сбежать от вас.

Гнездилов кивнул. Слишком болезненным выглядел концертмейстер, слишком бледным был, слишком тяжело дышал. Не случилось бы чего! Видно было, что признание племянницы в пусть и невольном участии в преступной группе, стало неприятным сюрпризом и повлияло его здоровье. Сам того не желая, Гнездилов с укоризной посмотрел на розоволосое создание. Откуда же такой цвет кудрей? Не припоминал он, чтобы в дамских кругах было модным подкрашивать кончики прядей в столь яркие цвета.

Девушка словно прочла его мысли. Поправила нервно выпавшую прядь за ухо и встала.

– Разрешите, Александр Сергеевич, и мне выйти. Здоровье дяди вызывает во мне беспокойство.
– С тревогой изрекла она.

– Пойдёмте уж, посмотрим.
– Поднялся со своего места надворный советник. Не хватало ещё, чтобы Терепов преставился прямо в поезде "Санкт-Петербург - Москва".

Ася прошмыгнула в коридор и с волнением воззрилась на дядю. Тот стоял у окна, приоткрыв фрамугу, и холодный ветер бил ему прямо в лицо.

– Как ты?
– С тревогой спросила девушка.
– Простудишься, дядюшка.

– Не волнуйся, душа моя, мне уже определённо лучше.
– Слабо улыбнулся старик.

Девушка порылась в ридикюле и достала маленькую таблетку.

– Возьми, положи под язык, ну, ты помнишь.
– Передала Ася лекарство Порфирию.

Гнездилов успел увидеть металлическую пластину, как ему показалось, серебряную, из которой ловким движением она выдавила таблетку. Пластина исчезла в сумочке молниеносно и Гнездилову осталось лишь гадать, что это такое сверкнуло в девичьих руках. Для человека XXI века в том не было никакого секрета. Обыкновенный блистер с таблетками нитроглицерина. А для Гнездилова сие стало ещё одним звоночком, оповещающим, что не стоит до конца верить этим людям. И вроде бы были они искренними, но что-то явно не договаривали.

***

Санктъ-Петербургъ, Россійская Имперія, 1912г. отъ Р.Х.

Когда чай был допит и все светские новости обсуждены, Николай решил, что пора бы и честь знать. Его так и не приняли, но сил злиться не было - сказалась усталость. Это только на первый взгляд он бесцельно проболтался в Штабе весь день.

Граф собирался уже уходить, когда адъютант дежурного генерала вдруг влетел в приёмную и знаком показал, что Николая ждут. Ильинский бросил на спинку стула свою шинель, которую намеревался надеть, и, оправив мундир, последовал за помощником. Генерал стоял у окна и смотрел на пылающий закат, плавящий стекла его кабинета.

– Здравия желаю! Разрешите обратиться, ваше сиятельство?
– Отчеканил молодой граф.

В голосе его промелькнуло волнение, но Николай справился с собой. Офицер, а волнуется будто мальчишка, только вчера получивший звание и чин.

– Да, да, Николай Павлович. Здравствуйте.
– Задумчиво протянул генерал и вернулся к своему столу, который словно остров в океане, возвышался посреди большой залы.

Николай приблизился на пару шагов, хотел было начать говорить о своём переводе, но генерал сделал движение рукой, что означало, что ему следует покамест молчать. Николай осекся.

– Знаю я, знаю твою историю, сынок, - вздохнул генерал, обращаясь к нему по-отечески, и опасения Николая подтвердились - не обошлось в этом вопросе без батюшки.
– Молодость об руку идет с глупостью и горячностью. Не уважаете вы, молодёжь, слово отеческое, плевать хотите на традиции и порядки. В армии служить Царю и Государство - то дело похвальное, Николай Павлович, только вот при каких обстоятельствах вы в армию собрались?

Генерал посмотрел на Николая с укоризной.

– Я никогда не хотел увольняться из войск, - опустил голову Ильинский.
– Мне пришлось в виду... определённых обстоятельств.

– Знаю я ваши обстоятельства, любезный!
– Понимающе кивнул головой генерал.
– Да только служба - это не в бирюльки играть, вам ли не знать?! Нет здесь такого, чтобы сегодня служу, а завтра за юбкой увиваюсь.

Кровь прилила к щекам, генерал бил по больному, но он был прав, а потому Николаю нечего было возразить. Если бы не та история с Лилит, никогда бы не пришлось ему стоять вот так и как мальчишке перед старшим наставником чувствовать стыд за случайную шалость.

– Скрывать не буду, - продолжил генерал свою речь.
– Имел я беседу с вашим батюшкой, и он очень против вашего перевода. Но армии нужны люди, нужны офицеры, нужны патриоты. События в мире столь стремительно развиваются, что армия должна быть наготове. Но вот соответствуете ли вы офицерскому чину, Николай? Не стыдно ли будет мне за своё решение?

Николай вспыхнул и хотел было уверить дежурного генерала, что служба - это то, что действительно важно для него, но военачальник вновь остановил его жестом. Голос его был строг.

– Цыц! В общем, вот вам моё решение, Николай Павлович: до Крещения я перевод не подпишу, даю вам сроку подумать. Коли не передумаете и жизненные обстоятельства ваши не переменятся, так после праздников прошу ко мне, получите свою резолюцию на бумаги о переводе. Ну, или с батюшкой своим поговорите. Ежели министр свой автограф поставит, куда уж мне супротив его слова?!
– Генерал подмигнул, давая понять: если Ильинские по-семейному решат сей вопрос, он лично против не будет.