Шрифт:
«Боже мой, в какое дурацкое положение мы себя поставили, — думал Герберт. — Разве мы в состоянии им помочь и добыть все это?»
А Мельников бодро кивал и говорил:
— Будет!.. Все у вас будет!.. Да-да, все будет!
— Комендант города!.. Приехал комендант города!.. — Новость передавалась из уст в уста. Перед театром стояли советские легковые машины.
Герберт сказал Мельникову, что приехал комендант. Лейтенант на мгновенье опешил. Потом овладел собой и быстро проговорил:
— Мне нельзя попадаться ему на глаза, — и бросился к дверям.
В эту минуту из соседнего помещения выходили приехавшие советские офицеры, и Мельников прямо на них и налетел.
Он все время выносил строительный мусор из здания и был весь в пыли и песке. Генерал молча оглядел его. Лейтенант Мельников стоял вытянувшись и не отводил глаз от генерала.
Генерал подозвал его к себе.
Мельников подошел и стал перед ним во фронт.
— Товарищ лейтенант, что вы здесь делаете?
— Я помогаю этим людям расчищать здание Оперы, товарищ генерал-полковник!
Теплая улыбка пробежала по лицу генерала. Он протянул лейтенанту руку:
— Благодарю вас!
Мельников схватил протянутую ему руку. Лицо его пылало. Он часто дышал. Но по-прежнему смотрел прямо в глаза генералу.
Тот кивнул ему:
— Продолжайте!
Генерал-полковника обступили рабочие сцены, музыканты, певцы, техники. Старались протиснуться поближе и несколько молодых хористок и балерин. Герберт, державшийся несколько в стороне, слышал оживленный разговор, вопросы, просьбы, а иногда веселый смех, которым встречались находчивые остроумные ответы генерала. Голос тощего техника слышался сквозь общий гул голосов: «Медная проволока, изоляционная лента, гвозди, шурупы, стальные тиски…» Герберт слышал, как генерал сказал:
— Поверьте мне, я рад, что вижу в вас столько воодушевления. Ибо искусство нужно народу, как хлеб!
— …и ламп нет. Даже настоящего клея и того нет. Порядочного инструмента нет у нас…
— …Я предлагаю открыть театр постановкой «Фиделио».
— Почему бы не начать с «Глубокой долины»?
— А я за «Мейстерзингеров»…
— Господа, — сказал генерал-полковник. — Какой бы оперой вы ни открыли театр, откройте его как можно скорее. Я готов помочь вам всем, чем смогу. Ваш народ подарил миру много превосходных музыкальных произведений. Храните это великое культурное наследие на радость своему народу и всему человечеству…
Не успел генерал-полковник уехать, как из автомобильного парка Советской Армии прибыли для уборки мусора и всякого хлама три грузовые машины. Шоферы объявили, что у них есть указание генерал-полковника после окончания рабочего дня развозить по домам добровольных участников восстановления театра.
Это вызвало всеобщий подъем среди работников театра. В разрушенном Берлине искусство не могло бы найти себе лучшего покровителя, чем советский комендант города.
В углу обширного фойе на штабеле досок сидел тот самый невероятной худобы техник и на большом листе бумаги составлял список материалов, необходимых в первую очередь.
Герберт подтрунивал над лейтенантом Мельниковым:
— Меня нисколько не удивит, если ты и орден получишь.
— Вот еще глупости. Какой орден?
— Орден за восстановление… Может быть, даже орден за содействие оперному искусству… Но генерал-полковник человек что надо! А как его фамилия?
— Неужели не знаешь? — воскликнул Мельников вне себя от удивления и возмущения одновременно. — Как же можно не знать фамилии коменданта города? Ведь каждый мальчишка знает ее!
— Ну, скажи уж, не томи!
— Берзарин… Генерал-полковник Берзарин.
IV
Первый знакомый, которого Вальтер Брентен встретил среди берлинских развалин, был Отто Вольф. Вальтер не узнал бы его. Но Вольф, расплывшийся, с жирной, раскормленной физиономией, на которой горели рыскающие по сторонам глазки-пуговки, остановил Вальтера.
— Не узнаешь, видно, а?
Вальтер пристально посмотрел на него. Что-то знакомое было в этом человеке, но он и впрямь не мог вспомнить, где встречал его.
— Прага… Конти… Париж… Испания…
— А-а, правильно! — воскликнул Вальтер. — Да ведь ты — Вольф! Конечно!
Они долго пожимали друг другу руки, радовались встрече. Вольф, словоохотливый, как встарь, пошел провожать Вальтера, направлявшегося в Центральный Комитет партии. По дороге Вольф в присущем ему телеграфном стиле рассказывал Вальтеру о перипетиях своей жизни за последнее время.
— Меня опять бросили в концлагерь.
— Постой, постой, когда же это случилось? — сказал Вальтер и стал припоминать. — Ты ведь был в Париже. Жил, кажется, в отеле «Бланки», верно?.. И вдруг исчез… Партийное руководство не знало даже, что ты был в Париже. Разве не так?