Вольф внимательно слушал.

— Да-да, — сказал он. — Тогда была страшная неразбериха. Одна партийная инстанция не знала, что делает другая. И, как всегда в этих случаях, страдающей стороной оказывается наш брат. На этот раз пострадал я!

— Почему — страдающей стороной? — спросил Вальтер.

— Ведь мне пришлось тогда уехать из Парижа. Партия не помогла мне продлить разрешение… Произошел этакий бюрократический спор о компетенции между партийными органами в Праге и Париже… В Прагу я вернуться не мог, потому что Гитлер тем временем оккупировал Чехословакию. Пришлось податься в Бельгию, в Антверпен. Там меня сцапали нацисты, как только они туда пришли. Представь себе — хозяева квартиры, где я жил, донесли на меня в гестапо! Ну, а затем — пять лет концлагеря, из одного в другой. Напоследок — лагерь в Саксенхаузене. В апреле — поход обреченных, потом — освобождение Красной Армией. И вот я в Берлине.

— Но по твоему виду не скажешь, что ты столько перенес, — заметил Вальтер.

— Такова уж моя природа. Да и внешний вид, как известно, обманчив, мой милый. Есть люди, которые от одного воздуха жиреют. Я и сам не понимаю, как это мне удалось выиграть состязание со смертью. Но у такого «уцелевшего», как я, свои трудности. У меня нет никаких документов. Справки, что я освобожден из концлагеря, и той нет. Кому там было заниматься этим делом? А теперь мне нечем даже доказать, что я член партии и был в эмиграции. Подумай сам, к кому я могу обратиться в Бреславле? Кто там может засвидетельствовать мою партийность? Ведь это счастливый случай, что я тебя встретил.

— Почему счастливый случай?

— Ты, по крайней мере, можешь подтвердить, что я был в Праге зарегистрирован как эмигрант.

— Это-то я, конечно, могу сделать.

— Вот и хорошо. Тем самым ты меня и выручишь. Если не возражаешь, я сейчас же и поднимусь с тобой наверх. Там мне, надеюсь, выдадут какое-нибудь удостоверение, что я член коммунистической партии. Без удостоверения человек ведь вообще ничто. У него даже нет доказательств, что он существует. — Вольф оглушительно захохотал. — Не так разве? Эта несчастная, но необходимая писанина…

Радости от этой встречи Вальтер отнюдь не испытывал. Прежде чем Вольф по поручительству Вальтера не получил от работника, в ведении которого находилась печать партии, удостоверение, отделаться от Вольфа не удалось. В этом документе подтверждалось, что предъявитель сего по имени Отто и по фамилии Вольф действительно был эмигрантом в Праге и бойцом Интербригады в Испании.

Держа бумажку в руках, Вольф, смеясь, сказал:

— Только теперь начинается новая жизнь.

V

Сына своего Вальтеру Брентену удалось разыскать не сразу. Танковый полк имени Эрнста Тельмана стоял теперь в Потсдаме. В те дни попасть из Берлина в Потсдам, куда обычно по городской железной дороге добирались за пятнадцать минут, нельзя было иначе, как на машине. Прошло немало дней, раньше чем Вальтеру представился случай воспользоваться машиной, направлявшейся в Потсдам.

Вальтер работал как журналист, выступал на собраниях, помогал собирать старые партийные кадры, принимал участие в налаживании нового административного аппарата, в охране и распределении обнаруженных продовольственных запасов. И вот однажды он с несколькими советскими офицерами отправился в Потсдам.

Вальтеру Брентену показалось, что внешне сын мало изменился. Но характер его — по крайней мере на первый взгляд — стал более спокойным, сдержанным, даже замкнутым. Виктор, едва достигнув двадцати одного года, возмужал на войне и шел по жизни уверенно, твердо; ничто человеческое, казалось, не было ему чуждо. Зрелость приходит не с возрастом, а с переживаниями и с теми рубцами, которые они оставляют; рубцы же не всегда видны на поверхности.

Встреча была сердечной, но не восторженной, она больше походила — что отвечало характеру и сына и отца — на радостную встречу друзей. Виктор украдкой, с легкой иронией в глазах, посматривал на отца. Они шли по улицам Потсдама, и, как это ни странно, им словно нечего было сказать друг другу.

На вопросы Вальтера о пути, пройденном за последние недели войны, о боях и событиях походной жизни Виктор ответил:

— Было много страшного, об этом не надо говорить.

И опять они долго шли рядом и молчали, вглядывались в лица людей, попадавшихся навстречу, смотрели на разрушенные дома и пустые витрины уцелевших магазинов.

— Герберту очень хочется съездить в Гамбург, — сказал Виктор. — На побывку только. Он, конечно, навестит бабушку.

— А как начальство?

— В том-то и дело. Это не так просто. Надо, чтобы кто-нибудь похлопотал за него.

— Мне бы тоже хотелось побывать в Гамбурге. Но полагаю, что с этим следует повременить.

— Плохо будет, если Герберт однажды возьмет да самовольно махнет в Гамбург.

— Ты считаешь, что он на это способен?

— Откровенно говоря, да. Он только о Гамбурге думает, и говорит, и грезит.

— Быть может, настанет день, когда мы, гамбуржцы, все поедем в свой родной город.

— Я собираюсь в Москву, — сказал Виктор.

— В Москву?.. Почему в Москву? Теперь твое место здесь.