V

Ровно в двенадцать часов того же дня коммунист Эрнст Тимм, приговоренный двадцать шестого января 1936 года к девяти годам каторжной тюрьмы за «государственную измену», получил свои документы и был выпущен на свободу. Справа и слева от него стояли два гестаповца. Тимм был уже в своем костюме. Он рассматривал свою серую шляпу, точно старую знакомую, с которой он свиделся после девятилетней разлуки. Оба гестаповца вышли с ним из тюрьмы. У ворот стояла машина, в которую Тимму приказано было сесть. Один из гестаповцев сел рядом с ним, другой рядом с шофером.

Никто из троих не произнес ни слова. Промолчали всю дорогу до Лейпцига.

Эрнст Тимм смотрел на голые поля, еще покрытые тонким слоем смерзшегося снега. Одинокие группы деревьев, мимо которых они проезжали, протягивали кверху голые сучья. Только маленькая сосновая роща на пригорке ласкала глаз своими зелеными верхушками.

Он думал о товарищах, проделавших до него этот путь, и давал себе слово остаться стойким до конца. Он не жалел, что ему пришлось вынести тяжелые годы каторги; они дали ему возможность дожить до дня победы над фашизмом. Советский Союз, Красная Армия одержали победу над фашизмом, над Гитлером — как это чудесно! Спасибо вам, храбрые красноармейцы, вечное спасибо! В мой смертный час последнее слово мое — слово благодарности вам. Как счастливы те, которые не только дожили до дня победы, но и переживут его!

— Знаете вы, куда мы едем? — спросил вдруг гестаповец, сидевший рядом с Тиммом.

Тимм, не подымая глаз, почти равнодушно ответил:

— Знаю.

— Наш начальник хочет еще раз поговорить с вами.

— Очень любезно со стороны вашего начальника.

Машина въехала в город и остановилась во дворе здания суда. Эрнста Тимма сдали на руки двум эсэсовцам, вооруженным карабинами. Его отвели в подвал. Он услышал звуки каких-то глухих раскатов, похожих на заглушенные залпы. Эсэсовцы отперли дверь одной из камер и втолкнули его в большую холодную комнату, где находилось уже около тридцати человек. Некоторые сидели на корточках у стены, зажав уши стиснутыми кулаками. Другие, тяжело дыша, ходили взад и вперед по камере.

Тимм окинул взглядом всех, но не увидел ни одного знакомого лица. Прежде чем он успел заговорить с кем-нибудь из заключенных, дверь снова распахнулась. На пороге показался офицер-эсэсовец. Позади него стояли эсэсовские солдаты с автоматами. Офицер читал по листу, который держал в руках:

— Август Пессель!.. Оскар Рим!.. Теодор Мартин!.. Вильгельм Шонебергер!.. Курт Заммер!.. Вальдемар Этлинг!.. Фридрих Кюне!.. Антон Бладевиц!.. Эрнст Гафф!.. Вилли Нолленхауэр!.. Отто Майер!.. Август Лемзаль!.. Выходите!

Вызванные медленно один за другим выходили из камеры.

Офицер пересчитал их:

— …три, четыре, пять…

Один из смертников обернулся к дверям камеры и выкрикнул:

— Прощайте, товарищи! За нас отомстят! И очень скоро!

— Красная Армия уже под Бреславлем!

— Заткни пасть, собака! — крикнул офицер. — Следующий на очереди — ты!

— А после меня — ты! — ответил Эрнст Тимм.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

I

Крах фашистской Германии застал Венера в Ломбардии. В Милане немецкие солдаты еще сдерживали бурлившее в массах возмущение. Однако Венер нисколько не сомневался, что, как только войска оставят город, вспыхнет восстание и народ круто расправится с фашистами. Только это, по всей вероятности, и послужило причиной переговоров между английским и американским командованием, с одной стороны, и немецким командующим — с другой, о том, чтобы немецкие войска оставили город не раньше, чем войска союзников вступят в него.

Венер видел в эти дни людей, которые на всех фронтах войны десятки и сотни раз рисковали жизнью, а теперь шли на самые подлые уловки, только бы спасти свою шкуру. Он был возмущен. Он проклинал их. И, действуя совершенно так же, как они, винил в своем поведении этих, как он выражался, трусов. Если бы они, не щадя жизни, храбро бились до последнего часа и кровью своей оправдали гибель рейха, рассуждал Венер, он бы с радостью последовал их примеру. Теперь же он вынужден искать, как и те трусы, какого-нибудь спасительного убежища — если только не хочет, точно собака, подохнуть где-нибудь в канаве, — а этого он ни в коем разе не хочет.

Единственный выход, который Венер видел для себя при создавшемся положении, — это бегство в Швейцарию.

Еще до того как последняя немецкая дивизия оставила Милан, Венер тайно покинул город. В подкладке его не слишком поношенного, но и не чересчур элегантного пиджака было зашито триста десять долларов и семьсот шведских крон — все, что он сумел сколотить за последние несколько недель. Он сунул в карман испанский паспорт десятилетней давности. Срок паспорта давно истек, но, как бы то ни было, это был документ, и он мог пригодиться.