Виктор еще раз достал последнее письмо отца и перечитал его. Отец преподавал в школе для военнопленных, в его классе было тридцать человек бывших солдат и офицеров вермахта, среди них — четыре члена нацистской партии. Виктор находил, что отец слишком снисходительно судит об этих гитлеровских солдатах и слишком рассчитывает на их духовное обновление. А ему казалось, что они напяливают на себя новое мировоззрение словно маскировочный халат, заранее решив, как только ветер подует в другую сторону, скинуть его с плеч. Отец же полагал, что среди этих людей можно найти хороший ценный материал, честных попутчиков. Сколько-нибудь мыслящий человек, если он принадлежит к классу трудящихся, говорил отец, не может устоять перед силой научного социализма.

Виктор взял начатое письмо к отцу и пробежал глазами написанное.

«Дорогой отец, прежде чем отослать письмо, мне хочется приписать еще несколько строк. Мы с нашими славными Т-34 стоим у большой реки. Когда ты получишь это письмо, мы будем уже на том берегу. Я пишу в лесной землянке. За ее стенами все тихо, но в этой тишине чувствуется напряженная жизнь. Если от меня долго не будет вестей, не тревожься. Следующее письмо пошлю тебе из Б».

Он задумался: каким приветствием закончить письмо? «Во имя социализма!» — слишком восторженно и неуместно. «Обнимает тебя твой…» — слишком непривычно. Так он никогда не выражал своих чувств. Но что тут долго размышлять? Он написал:

«С приветом, твой сын Виктор».

В политотделе ждал курьер, который должен был отправиться в штаб дивизии. Не успел Виктор сдать свои письма, как советская артиллерия открыла огонь, возвещавший начало наступления.

IV

В те январские дни, когда внук Карла Брентена, правнук Иоганна Хардекопфа, с красным знаменем на башне танка несся в глубь Германии, преследуя по пятам бегущих фашистов, политзаключенный Эрнст Тимм, сидевший в вальдгеймской каторжной тюрьме, был вызван к начальнику тюрьмы.

В директорский кабинет вошел старик в полосатой тюремной одежде. Его лицо было не только покрыто мертвенной бледностью от долголетнего заключения, но казалось высохшим, увядшим; кожа испещрена застарелыми ссадинами, в углах рта залегли глубокие складки.

— Садитесь, Тимм! — Директор поднял глаза. У него было холеное лицо и редкие, поседевшие на висках волосы. Он медленно надел очки, взглянул на заключенного и так повернул настольный календарь, чтобы Тимм мог видеть число и день.

— Вы знаете, какой сегодня день?

— Да, господин директор!

— Двадцать шестое января тысяча девятьсот сорок пятого года. Вы, должно быть, давно уже с радостью ждете этого дня?

— Нет.

— Нет?.. — Начальник тюрьмы доктор Тримбш испытующе взглянул сквозь очки на заключенного. Он не видел увядшего лица, ссадин и складок; он видел только глаза заключенного, а в них еще жила воля и сила, в них светился ум. Доктор Тримбш покачал головой. Начальник тюрьмы и заключенный поняли друг друга.

— Я знаю!.. Знаю! — продолжал он. — Но, скажите на милость, что я могу поделать? Правила есть правила. Я думаю, что вы не поставите мне это в упрек? Господин Тимм, вы отбыли свой срок. В двенадцать часов я должен вас выпустить. Я… я не могу сказать, что рад этому, и не собираюсь вас с этим поздравлять.

— Понимаю, господин директор, — тихо проговорил Тимм.

— И тем не менее позвольте пожать вам руку! — Директор встал и подал руку Эрнсту Тимму.

Тимм тяжело поднялся, улыбнулся такой улыбкой, какая могла бы появиться на лице призрака, и пожал протянутую ему через стол руку.

— Почему суд не присудил вас к десяти годам, к пожизненному заключению? Я не выдал бы вас даже за день до отбытия срока.

— Благодарю за доброе намерение, господин директор, — ответил Тимм. — Но и в этом случае вы вряд ли что-нибудь сделали бы, да, вероятно, и не могли бы ничего сделать. Вспомните о моем товарище, о руководителе нашей партии Эрнсте Тельмане, господин директор. Одиннадцать с половиной лет просидел он в тюрьме без суда и приговора, и вдруг его неожиданно увозят из тюрьмы и подло убивают.

— Вы правы, господин Тимм, что значат в наше время статьи, параграфы?

— И что значат право и закон? — дополнил Тимм. — Класс, к которому вы принадлежите, господин директор, спасаясь от неминуемой гибели, защищается с жестокостью раненного насмерть зверя.

— Гибнет нечто большее, чем то, что вы называете моим классом, господин Тимм.

— Каждый класс, изживший себя, видел в своей гибели гибель мира. В неизбежных боях, муках и схватках рождается новый мир, лучший строй.

— Оставим это, господин Тимм. Меня, старика, вы не завоюете на сторону этого лучшего мира. Для меня лучший мир — прошлое, а не будущее.

— Еще один вопрос, господин директор!

— Говорите!

— Где находится Красная Армия?

Директор ответил не сразу, он сжал губы и молча, пристально взглянул на сидящего перед ним заключенного. Выдержав паузу, он ответил:

— Под Данцигом, Торном и Бреславлем.

Землисто-серое старческое лицо Тимма ожило. Оно разгладилось, засветилось улыбкой, даже помолодело. Доктор Тримбш добавил уже от себя:

— Американцы и англичане стоят на Рейне.

— Под Бреславлем?.. — повторил Эрнст Тимм, устремив взгляд куда-то в пространство… — Значит, Красная Армия победительницей вступит в Берлин! Хорошо! Чудесно! Теперь это дастся мне гораздо легче, господин директор.