В конце письма Герберт спрашивал, где теперь Виктор. Он был бы рад получить от Виктора несколько строк. Возможно, что они встретятся в Москве. Ведь Виктор, надо думать, там.

В Москве? Вальтер Брентен улыбнулся с чувством гордости. Виктор сейчас где-то на Днепре, он красноармеец, танкист. Письмо Герберта, думал Вальтер, прекрасный человеческий документ. Оно говорит о существовании другой, лучшей Германии, которую фашисты пытались потопить в крови и грязи; эта лучшая Германия была только оглушена, в один прекрасный день она поднимет голову.

Вальтер Брентен решил переслать письмо сыну. Пусть ответит Герберту и свяжется с ним. А сам он, не откладывая, напишет в Центральное управление лагерей для военнопленных и попросит возможно скорее послать Герберта Хардекопфа в антифашистскую школу.

III

Основанный летом 1943 года с разрешения советского правительства Национальный комитет «Свободной Германии», в который входили антифашисты из офицеров и солдат гитлеровского вермахта, а также немцы, изгнанные из своего отечества Гитлером, проводил широкую агитационно-пропагандистскую кампанию на фронте и в лагерях военнопленных. Отдельные офицеры и солдаты в качестве уполномоченных Национального комитета отправлялись на фронт. Были созданы антифашистские школы для военнопленных, где преподавали историю и философию. Сотни, а затем и тысячи молодых людей, выросших в фашистской Германии, знакомились с научным социализмом, с философией марксизма-ленинизма, а также с историей своего народа и других народов. В этих школах подвергали критическому анализу так называемое мировоззрение фашизма, расовую теорию и мораль «сверхчеловека», фашистский принцип «фюрерства» и империалистические притязания на мировое господство.

Вальтеру Брентену предстояло в зимнем семестре вести курс в одной из этих антифашистских школ. Он сидел в номере гостиницы и готовился к будущей работе, освежая свои знания по немецкой истории и марксизму-ленинизму, набрасывая конспекты отдельных лекций. Так Вальтер снова стал учащимся, ибо кто учит, сам учится. Работая, он невольно вспоминал о черных днях заключения в карцере, когда поддерживал в себе душевное равновесие самообразованием, хотя в его распоряжении не было никаких книг, никаких пособий. Он вспоминал лекции Эрнста Тельмана по истории Коммунистической партии Советского Союза, по диалектическому и историческому материализму и старался применить метод Тельмана: всегда связывать теоретические знания с текущими политическими задачами.

Однажды Вальтеру предложили прочесть в лагере для военнопленных генералов доклад о прусских военных реформах и прусско-германской освободительной войне 1813—1815 годов. О прусских реформах?.. Для генералов?.. Вальтер отнюдь не был в восторге от такого предложения. Хотя эти немецкие генералы проигрывали одну войну за другой, историю — и прежде всего историю Пруссии — они знали досконально. Если изложить им события тех лет в свете марксистского понимания истории, они, вероятно, набросятся на него, как коршуны.

В первую минуту он хотел наотрез отказаться. Но, подумав, решил, что небезынтересно выступить перед такой аудиторией, раз уж сами генералы пожелали послушать доклад на эту тему.

В следующие дни он сидел с утра до вечера в библиотеке имени Ленина, зарывшись в литературу об эпохе наполеоновских войн и о прусско-германской освободительной войне. Особенно внимательно занялся он авторами прусской военной реформы: Шарнгорстом, Гнейзенау, Клаузевицем, Бойеном. Не забыл он и буржуазной революции во Франции, эпоху якобинской диктатуры и создание революционной армии под руководством Карно — ее влияние на авторов прусских военных реформ было велико, хотя попытки осуществить эти реформы вследствие упорного сопротивления прусской реакции, вследствие отсталости и бессилия германской буржуазии вылились в жалкие, половинчатые мероприятия. Вальтер изучал письма Гнейзенау и Клаузевица, дневники и мемуары той эпохи.

Айна ходила на цыпочках, когда Вальтер сидел за письменным столом, составляя конспекты о Таурогенской конвенции и октябрьском эдикте 1807 года. Иногда она ворчала, что он совсем помешался и что гитлеровские генералы не стоят таких усилий, а иной раз подтрунивала над ним, утверждая, что сам он дотошный немец, педант, из тех, кто, зарывшись в книги и бумаги, забывает всех своих близких и любимых.

— Ну, будь же благоразумна, Айна! Представь себе аудиторию сплошь из генералов! Генералов, которые всю свою жизнь только и делали, что штудировали историю.

— Зря ты это себе внушил, — ответила Айна, и в голосе ее прозвучало безграничное презрение к этим генералам. — Штудировать — для них чуждое понятие, и занимались они совсем другим: делали людей несчастными. Не носись ты со своими генералами.

— …«своими генералами» — хорошо сказано, — рассмеялся Вальтер. — Ты что, хочешь, чтобы я оскандалился перед этими богами войны?

— Подумаешь! Я бы на них и не взглянула, а разговаривать с ними и подавно не стала. Попался бы ты им в плен, они повесили бы тебя на первом суку. А ты читаешь им лекции… Что же, по мне, читай на здоровье!

IV

Доклад был назначен на десять утра, но полковник Юсупенко, начальник лагеря, просил Вальтера Брентена приехать на полчаса раньше.

Полковник, человек во цвете лет, высокий, широкоплечий, был настолько худ, что лицо его производило впечатление изувеченного. Вероятно, оно было когда-то полным, теперь же кожа словно присохла к костям, и оно походило на череп. Вальтер знал, что полковник в зимних боях под Москвой получил тяжелое ранение в живот. На лице Юсупенко как бы лежала печать смерти.