На двух пони ехали только две девушки, еще три несли на себе поклажу. Внезапно Зарина соскочила с седла и вцепилась в руку Джакомо, словно тот был ее последней надеждой. Петерсен, шагавший рядом с пони Зарины, произнес:

– Кажется, вы не испытываете от прогулки ни малейшего удовольствия.

– Удовольствие? От этого?! – трясущимися от страха губами пробормотала Зарина. – Там, в отеле, я сказала, что не трусиха. Нет, я трусиха, трусиха! Мне ужасно страшно. Я все время твержу себе, что бояться нечего, но все равно боюсь!

– Вы не трусиха, – констатировал Петерсен, – Это у вас осталось с детства.

– Что?

– Боязнь высоты. Бывает, даже отчаянные храбрецы, самые бесстрашные солдаты испытывают боязнь высоты. Я знаю многих отважных людей, которые бледнеют, глядя в иллюминаторы самолета.

– Да! Да! Вам это тоже знакомо?

– Лично мне – нет. Но я часто наблюдал, как это испытывали другие. Головокружение, холод в желудке, комок в горле... А вы, наверное, думаете, что пони ощущает то же самое. Верно?

Зарина беззвучно кивнула.

Петерсен хотел добавить, что ей было бы лучше оставаться в Каире, чем страдать от вертиго [11] в югославских горах, но в последний момент сдержался. Вместо этого он взял под узцы пони Зарины.

– Эти лошадки в местных условиях – самый надежный транспорт, – сказал майор. – Они чрезвычайно устойчивы, крепки и выносливы. Но даже если у вашего пони закружится голова – чего, кстати, с ними никогда не случается – я тут с краю. Если начнете падать – успею поймать вас. Не могу предложить вам расслабиться и успокоиться – было бы глупо сейчас – скажу одно: через пятнадцать – двадцать минут вы почувствуете себя значительно лучше.

– Мы отойдем от этой ужасной пропасти? – продолжая дрожать, спросила Зарина.

– Угу, – Петерсен знал, что скоро стемнеет и она не сможет разглядеть дно ущелья.

Процессия достигла лагеря четников, когда темнота полностью окутала горы. Разумеется, в высокогорье не было линии электропередач. В большинстве многочисленных палаток и хижин, тесно лепившихся друг к другу, тускло мерцали огоньки свечек и керосиновых ламп. Единственный имеющийся в наличии маленький генератор предназначался для нужд высших офицерских чинов и штабных. Но метрах в трехстах от основного лагеря, на непривычно пологом для этой местности склоне возвышалась сравнительно большая изба. Из двух окон ее лился на удивление яркий электрический свет.

– Вот мы и дома, – остановившись возле избы, сказал Петерсен. – Точнее в том месте, которое придется называть домом, пока вы не подберете для определения более подходящее слово.

Он подхватил девушку под руки и поставил на землю. Зарина прильнула к нему, точно ее ноги не повиновались хозяйке. Собственно, так оно на самом деле и было.

– Мои ноги ведут себя очень забавно... – голос Зарины был низким и хриплым, но, по крайней мере, уже не дрожащим.

– Не мудрено. Могу поспорить – до сегодняшнего дня вы ни разу не сидели в седле.

– И выиграете этот спор. О, как я вцепилась в несчастную лошадь! – Зарина попыталась рассмеяться, но это была довольно слабая попытка. – Не удивлюсь, если у нее на ребрах увижу синяки.

– Вы хорошо держались.

– "Очень хорошо". Мне так за себя стыдно! Надеюсь, вы не станете рассказывать всем вокруг, что встретили самого трусливого на Балканах радиста?

– Не стану. Знаете, почему? Потому что не люблю лгать. Вы самая храбрая девушка, которую я встречал в своей жизни.

– Я? После этого представления?

– Именно после этого представления.

Зарина все еще стояла, прижавшись к Петерсену – очевидно, по-прежнему не доверяя своим ногам. Мгновение помолчав, она сказала:

– Вы самый добрый человек, которого я когда-либо видела.

– О Боже! – Петерсен был неподдельно изумлен. – И это я слышу от вас? После всего, что вы наговорили обо мне?

– Именно после того, что я о вас говорила... Майор все еще поддерживал девушку, как вдруг раздался громовой бас Джордже, молотившего в дверь пудовыми кулаками.

– Ради всего святого, откройте! – голосил толстяк. – Не дайте погибнуть от жажды странникам, заблудившимся в знойных песках!

Дверь избы распахнулась, и в дверном проеме возникла длинная худая фигура, освещаемая ярким светом. Вытянув вперед руки, мужчина вскричал:

– Не может быть! Фантастика! – У него был вымученно томный оксбриджский [12] акцент.

– Реальность, – Джордже пожал обе протянутые руки. – Мы долго будем стоять на пороге? Черт побери, на свете нет ничего страшнее ритуалов знаменитого британского гостеприимства.