– Вы можете лежать,- сказал старик с резким прибалтийским акцентом,- а я постою.

– А что, места нет?- спросил Саня и деликатно поджал ноги, предлагая старику присесть на край раскладушки.

– Нет,- ответил старик,- в этом нет необходимости.- Тут только Саня со всей ясностью сообразил, что ни по каким правилам, твердо усвоенным им, ничего подобного быть не может. Однако, поскольку Саня, кроме матери, никого не боялся и что-то в закутке души ему успокоительно нашептывало, что все это - просто такой неожиданный утренний сон, он не зашумел, не задергался, а улыбнулся и спросил:

– Вы, деда, из каких будете?

– Из лютеран. Нас еще "прибалтийскими протестантами" при его светлости Витте называли.

И Витте, и лютеране для не слишком прилежного в науках Сани были темным лесом, спросил он как раз о другом, но почему-то ответом удовлетворился. Даже вопросил, с немалою - по своему суждению подковыркой:

– А что, у лютеран принято так - по утрам в спички лезть?

– Я, извините, выборный,- степенно проговорил старик,- и мне дано поручение.

Слова "выборный" и "поручение" он выговорил особо торжественно, невольно вкладывая в эти привычные для современного уха слова немалый и как бы обновляющий их смысл.

– А мать говорила,- вдруг вспомнил Саня,- что прадед у меня тоже из латышей был.

– Твоя мать есть дочь моей дочери, - подтвердил старик, явно не припомнив слово "внучка".

– Так я ее позову, это мигом,- решил Саня и даже сбросил ноги с раскладушки.

– Не надо. Мы с нею незнакомы, и она испугается. Женщины многого боятся.

Саня подумал, что мать, с посторонними и впрямь иногда робкая, испугается и расстроится, и согласился:

– Ну ладно, не буду.

– Это хорошо,- сухо признал старик,- иначе ей пришлось бы сказать, в чем дело. А лучше не следует.

– Я чет-то не понял,- произнес Саня,- а что случилось?

И тут вспомнил, со всей ясностью вспомнил вчерашнее, все разговоры, пока прикидывали, откуда и как сподручнее планировать грунт и сколько заплатят; и даже дурашливую песенку про паровоз, который кричал "ау", вспомнил, под которую он передергивал рычаги, и затем - острое чувство своей неуклюжести, накатившее вчера вслед за испугом и яростью...

У Сани даже внутренности заныли, как будто прямо с раскладушки он сиганул в ревущую черноту десантного люка.

Скрипнув зубами, он спросил:

– Я вчера... много там наломал?

– Четверых, - холодно и негромко ответил старик и покачал седой головой, - а я лежал пятым...

Какое-то незнакомое жжение и покалывание заставило Саню часто-часто захлопать белесыми ресницами.

– Эти четверо - тоже отцы, и деды, и прадеды. У Августа было шестеро сыновей. Я знал его. Они все убиты. Живые - они бы не позволили...

Истерично взвизгнули старые пружины. Саня рывком сел и обхватил кудлатую голову руками.

Старик молча смотрел.

Спустя какое-то время Саня разжег потухшую папиросу, аккуратно вложил огарок спички в коробок. И спросил:

– А нельзя как-то поправить, что порушено?

– Нельзя;

– Ну, а хоть что-то я смогу сделать?
– с тоскою спросил Саня.

– Можете. Затем я и обращаюсь к вам как лицо выборное. Сегодня необходимо ваше... дежурство, да, на кладбище.

– Ночью?
– спросил Саня, не пугаясь, но все же с некоторой опаской припоминая свои детские, не такие уж давние страхи.

– Ночью нет необходимости,- без тени улыбки ответил старик, - по ночам работ не производится. Надо сейчас.

– Это можно,- пообещал Саня и поиграл желваками.

– Спасибо,- поблагодарил старик и, уже истаивая, добавил:

– Нам самим это не всегда удобно, а вы поторопитесь.

"Вот так",- сказал себе Саня и, выплюнув погасшую папиросу, встал, выбрался из времянки и пошел через дворик к дому: помириться с матерью, выпить чаю и предупредить, что уходит.

...Через полчаса, чуть конфузясь, но в то же время сурово хмуря брови, он вошел в нижние ворота.

На кладбище трудилась спецкоманда - без суеты и спешки, аккуратно делая то, что, быть может, и не следует вообще, но если уж делать, то именно так.

Саня постоял и покурил с вояками, поболтал на извечные солдатские темы, а потом немного побродил по нетронутым еще секторам, почитал славянские и неславянские надписи, а затем пошел ниже, к площадке, начатой вчера.

– Они мне здесь попашут!
– неизвестно кому пообещал Саня и задумался, присев на травку.

Так крепко задумался, что не сразу заметил, как на кладбище поодиночке пришли ребята из его бригады - и дядя Коля, и Реваз Григорьевич.