– А зачем выдумывать, искать иное, если все уже найдено, веками выстрадано, выверено?

Белов в сердцах отбросил гильзу:

– Не понимаю я вас. Сознательно служить лжи...

Не нравилась ему концовка разговора. Не нравилась - и все тут. Едва ли не впервые Василий Андреевич сталкивался с душой намного более сложной, чем его собственная, - а ведь комиссар был не прост, очень не прост, и не один десяток врагов в свое время просчитались в нем... Сейчас никак не удавалось "примерить на себя" партнера, и это сбивало и злило.

– Реальное положение...- вздохнул Граф.- Реальное положение намного тоньше и диалектичнее, чем короткое слово "ложь". Мне хотелось бы верить, что мы еще вернемся к этому разговору.

– Хорошо,- пообещал Василий,- вернемся. И вы сами убедитесь к тому времени, на что способны человеческий разум и совесть.

Осторожно переступая, Осинецкий сошел еще на несколько ступенек вглубь.

Затем, прикрыв "козырьком " ладони глаза, посмотрел на лютеранский сектор, туда, куда Василию Андреевичу совсем не хотелось поворачиваться.

Едва заметная печальная улыбка тронула губы Графа, когда он сказал:

– Это пока ваша очередь убеждаться.

– Это мы еще посмотрим,- сказал Белов, по-прежнему не оборачиваясь.

Граф опустился дальше в темноту. И уже оттуда донеслись его слова:

– Блаженны милостивые...

А может, Белову только показалось, может быть, распространенная евангельская цитата только предчувствовалась. Но продолжать спор не было смысла и времени.

Через мгновение Василий оказался в шестом секторе. Непроизвольно отступая перед ножом бульдозера, надвигающегося на могильные холмики, Василий призывно пощелкал пальцами.

Клочковатая стремительная туча наползла на низкое солнце. Резанул ветер. Пыль взвихрилась невысокими гибкими смерчами и опала.

– Счас я ему, контре...- перекосив рот от гнева, прошептал Седой и шагнул к бульдозеру.

Но Василий Андреевич удержал:

– Не надо. Не в нем дело. С ним успеем. Побудь здесь - я сейчас...

И - исчез.

Глава 11

– Не кладбище поедем?- спросила Наташа, устраиваясь на заднем сиденье.

– На сегодня хватит,- невесело сказал Виктор и рванул "Москвичек" так, что взвизгнули шины.

– А к Василенко?

– Вообще-то надо... Я ему позже позвоню.

– Позже ты не позвонишь.

– Это почему же?

– Он с тетей Тамарой мириться будет. Даже к телефону не подойдут...

"Ну-ну, детки,- подумал Виктор,- не слишком ли много вы знаете?"

Действительно, по вечерам Толя Василенко, не столько пьяный, сколько под устойчивым хмельком и весь такой бесшабашный, ссорится с Тамарой; а к девяти, когда хмель спадет, принимается каяться и пробует мириться.

...Отец с дочерью уже успели переодеться и умыться, когда со знакомым вечерним нытьем вкатилась Татка, а за ней, сопя и цокая каблуками, появилась Валентина.

– Здравствуй, мама, - Наташа, протиснувшись в прихожую мимо сестры, потерлась кудряшками о плечо Валентины.

– Ага, здравствуй,- ответила Кочергина и принялась стаскивать туфли. Потом поймала взгляд Виктора и спросила:

– У тебя деньги есть?

– Трояк, - ответил Виктор.

– Как, всего?

Виктор, подавляя раздражение, напомнил, что аванс шестнадцатого, и прошел в комнату.

– Мне надо срочно полторы сотни, - в спину ему сказала Валентина, - я Петухову уговорила уступить.

– Платье?
– спросил, не оборачиваясь, Кочергин.

– И лодочки. Кожа - изумительная. Чуть высоковат каблук, но смотрятся на мне... Все в отделе попадали.

Зная, что переубеждать жену бесполезно, Виктор предложил:

– Давай пару ваз продадим. Ты же говорила - есть хороший покупатель...

– Ну знаешь, - Валентина подбоченилась и нелогично заявила: - Мы не нищие, чтобы хрусталь продавать. Петухова, кстати, может и не деньгами взять. Ей плитка нужна и унитаз "компакт" - может еще и приплатить...

Виктор молча прошел в комнату, посидел в кресле, глядя, как Татка снаряжает на прогулку своих кукол, и перебрался в спальню.

Плотно прикрыв за собою дверь, набрал номер.

– Добрый вечер, ма,- сказал он, чуть виновато, - это я.

– Здравствуй, сынок,- обрадовалась мать.- Как девочки? Что там у вас?

– Да все в порядке. Сейчас Татка своих красавиц выстраивает - целый детский сад.

– А Наташа учится?

– Ты же знаешь: еще больше недели...

– Что у тебя стряслось?