— Еще, а? Хошь? Только не выдавай. Ну? Лупцани.

— Хорошенького понемножку.

— Я ж понимаю. Обознался...

— Учтите, Федя, — строго перебил Иван. — Если услышу от кого-нибудь, что вы избиваете пассажиров, договор наш считайте недействительным. Я раздавлю вас через прессу!

— Ни в коем разе, что вы, скорей руку откушу.

— Ведите к старшему.

— Слушаюсь.

За окном промелькнули неказистые постройки. Поезд сбавлял ход.

— Станция? — спросил Ржагин. — Я с вами потерял счет времени. Где мы находимся?

— Да Зуевка.

— Город? Поселок? Есть здесь что-нибудь интересное для пишущего?

Надежда на избавление вспыхнула в глазах Феди. Помявшись, решил рискнуть. И прилгнул.

— Есть. Стройка есть. На ней люди хорошие.

— А недостатки?

— Ну, товарищ корреспондент, где их нет?

Кашлянув сцепками, поезд встал.

— А вы не обманываете меня, Федя?

— Что вы, как можно.

— Тогда я, пожалуй, сойду. Соскучился по работе. Откройте мне, если это вас не затруднит.

На радостях Феде изменила профессиональная сноровка — некоторое время он бестолково тыкался ключом мимо замочной скважины. Наконец совладал. Выдрал неподатливую пыльную дверь.

— До скорого, приятель. Помните наш уговор.

Федя по-блатному чиркнул ногтем о передний зуб:

— Гадом быть.

— Чудненько.

И Ржагин весело спрыгнул с высоких ступенек.

Станция Зуевка выглядела уныло и как-то неприбранно. Серо, дымно. С десяток железнодорожных путей. Застойно скучающие товарные составы. Безлюдно — редко где мелькнет одинокая человеческая фигурка. Пусто-печальное, бедное и крохотное здание вокзала с изнывающей, бездельной буфетчицей, пытавшейся сделать план кильками и прошлогодним сыром.

Информация, которую Ржагин получил, расспросив вязавшую детскую шапочку беременную кассиршу, ничего отрадного не сулила. Поезда в нужном ему направлении ожидаются только вечером, ночью и утром следующего дня. Билетов, разумеется, нет. Да если бы и были, он бы не взял. Как оказалось, доехать зайцем до Байкала пара пустяков, во всяком случае, вовсе не доблесть, и как цель отпадает; и суток не прошло, а уж четверть пути отмахал — торопиться тоже надо знать где.

Удобно устроившись в зачахшей и изрядно истоптанной пристанционной куртине, Ржагин написал домашним письмо:

«Можно сказать, курорт.

Экспортная водка, икра. Сплин. И скорость.

Атакован молоденькой куртизанкой, звать Тамаркой. Поверь, Ин, стоило немалых усилий сохранить тебе верность.

Чуть не убили.

Но все хорошо.

Не взыщите, писать буду нерегулярно и кое-как.

Несчастье ваше».

Запечатав письмо, расслабился, глядя в барашково-голубое небо. Спокойно. Одиноко. Чудно.

Неожиданно брызнул дождик и тотчас перестал. Странно: тишь, бодрое солнце, смирные облачка, голубень — откуда сырости взяться? Приподнялся из цветов и все понял — дворник из шланга поливает.

— Минутку, товарищ, — всполошился Иван, подбирая рюкзак. — Зачем? Я и так каланча пожарная.

— Ух, едренть. Напугал.

— Я нечаянно.

Поспешно нацепил рюкзак на плечо и отошел от греха. Просунул письмо в увертливую щель подвешенного на столбе ящика, осмотрелся и решительно зашагал, перерезая пути, к паровозу, который, медленно пятясь, сближался с длиннющим товарняком. Чумазый машинист, высунувшись в свое окошко по пояс, наблюдал и за Ржагиным, и за тем, как идет сближение, сцепка. Стараясь перекричать пыхи пара, свистки и лязг, Иван, шагая вровень с движущимся паровозом, долго упрашивал машиниста взять его с собой. Жестами объяснял, что согласен помочь, потрудиться, уголек в топку, например, пошвырять. На загоревшем и прокопченном лице машиниста какое-то время ничего не отражалось, и Ржагин, оборавшись, пал духом. И тут машинист что-то там в кабинке переключил и неожиданно очень спокойно спросил:

— Чего егозишь?

— А?

— Далеко тебе?

Ржагин, не сразу сообразив, показал рукой в сторону, куда смотрел нос паровоза.

— Куда надо-то?

— Туда. Куда-нибудь.

— На край света, что ли?

— Вроде того.

— Тогда тебе не с нами. Мы только до Перми.

— Мне и до Перми подойдет.

— Да не, рядом. Вон с шестого пошел, он до Омска.

— Это дальше?

— На пару суток.

— Ого!

— Еще успеешь. Дуй.

— Спасибо, браток! Вы настоящий товарищ!

Спереди обежав паровоз, Иван помчал вприпрыжку догонять уползающий состав. Сделать это было нетрудно — он тащился со скоростью пешехода.

Выбрал вагон в середине, где, по его расчетам, менее вероятно встретиться с каким-нибудь бякой-сопровождающим (типа Феди), вскочил на подножку, перемахнул через высокий борт и ликующе затих.

«Сойдет, — подбодрил себя. — Надо и такого испробовать».

Вагон почистили на скорую руку, не очень аккуратно выскребли — еще не выветрился едкий запах какой-то осклизлой жижи. Пол металлический, волнами, наподобие шиферного перекрытия, и с сильными укосами к краям на обе стороны. Тёмно отполированные грузами ребра — как жилы под кожей. И хотя не могло быть и речи о том, чтобы уютно устроиться или погулять в этом ящике без крыши, хотя не было уголка, где бы не доставал настырный сквозняк, а сверху, временами совершенно скрывая небо, переваливался клубами и чадил гарью паровозный дым, Ржагин по-детски, бездумно и полно радовался. Уперевшись расставленными ногами в ребра днища, прижавшись спиной к передней стенке вагона, где вроде бы сравнительно чисто и не так дуло, он, по мере того, как поезд набирал скорость, все громче и громче пел, сбив пониже на лоб кепку. Орал, надрываясь, как ненормальный. И только если замечал, что поезд сбавляет ход и над верхним срезом уже не плывут макушки деревьев (населенный пункт), с трудом и неохотой себя осаждал, опасаясь не столько того, что снимут, сколько того, что вряд ли потом удастся доказать, что он не буйный.