— Надеюсь, не чаще, чем я с женщинами.

Взбулькнув смешком, она ткнулась губами ему в руку.

— Ты выдержишь, если я буду спать рядом? Или смыться?

— Попробую.

Они погасили сигареты.

— Тебе удобно?

Он хмыкнул.

— Хорошо, правда?.. Вот бы всегда так... Нет, ты гений.

— Муж и жена, которые обрыдли друг другу.

Она чмокнула Ивана в щеку:

— Дурачок.

И счастливо стихла у него на груди...

— Товарищи! Прошу приготовить билеты!

Вкрался испуг. Крик взрезал редеющие завесы сна. Иван засуетился, одеваясь в спешке.

Пусто в купе, прибрано. Один. На столике рюмка водки, бутерброд с икрой на подтаявшем масле, холодный кофе.

Под рюмкой записка:

«Хохотало!

Спасибо, дорогой, век не забуду.

Нас не ищи, сгинули. Купе до часу твое, потом уматывай. Заплачено. Удачных тебе скитаний.

Надя.

А может, мы с тобой все-таки дундуки?

Целую, пока».

Иван хлопнул водочки за ее здоровье. Зажевал, давясь. Жадно кофе в себя опрокинул.

Повеселел, расхрабрился, вслух подбодрил себя:

— Вяжите.

Дверку сейчас и отодвинули. И суровый пожилой мужчина в форме железнодорожника, не переступая порога, вежливо сказал:

— Добрый день, молодой человек. Позвольте ваш билет.

— Здрасьте. А я гость. Вот, завтракал.

— Но билет у вас есть?

— Там.

— Минутку. Федя! — позвал контролер, отступив в коридор. — Иди-ка займись,

Теперь проем занял Федя, напарник, мужчина корявый, кряжистый; судя по тому, как при виде Ивана устрашающе заблестели его колючие глаза, он был не из очень сговорчивых.

— Чужак, — пояснил пожилой. — Выясни.

И прошел к соседям.

Федя жестко спросил:

— Откуда?

— От верблюда.

— В общем вагоне?

— Да.

— Шлепай.

Иван, стряхнув с себя крошки, повиновался.

В межвагонье, под лязг сцепок и подвыв сквозняка, Федя вдруг ухватил Ржагина сзади за ворот и грубо встряхнул.

— Сдурели, дядя? Вы что?

Многозначительная ухмылка корежила могучие Федины скулы — будто знал он про Ивана много больше, чем он про себя сам. Не говоря ни слова, Федя ухватил Ржагина за ворот рубашки, вытряс как пыльную тряпку и, отпустив, залюбовался.

Иван долго чихал, кашлял, отфыркивался, как бычок, мотая склоненной головой. Все еще не понимая, что происходит, выдавил:

— Товарищ Федя. Одно из четырех: или вы обознались, или вы клинический ненормальный.

И тотчас получил кулаком в живот. Скрючился и сквозь боль и стон услышал сверху здоровый веселый смех.

— Ваши не пляшут!

Не мешкая, Федя развернул Ивана и с наслаждением, как переставший играть футболист, соскучившийся по мячу, сзади пнул с размаху ногой — Ивана швырнуло, он вовремя выставил руки, иначе дверь в тамбур вышиб бы лбом.

Иван стих. Приподнимаясь, обминая ушибленные кисти рук, насторожился — понял, что шуток его оценить некому. Не до жиру.

И прошмыгнул в вагон.

Здесь по-прежнему битком. По-прежнему душно. Идти самостоятельно Федя не позволил — подсек сзади за ноги, Ржагин грохнулся об пол и распластался в проеме. Федя вздернул его за многострадальный ворот и вновь смачно пнул коленом — кувыркаясь, Иван пролетел чуть не до своего отсека.

Обеспокоенные пассажиры разволновались — безобразие, что происходит, никакого покою от них нет.

— Граждане, не волнуйтесь! — хрипло и громко объявил Федя. — Пойман опасный преступник!

Иван, побитый, а не выдержал, огрызнулся:

— Что вы мелете?

— Умолкни, мразь! — рявкнул Федя. — Прибью!

Вокруг зашептали: «Убивец. Поймали-таки. Намедни, слыхала, вдову с поезда скинули. Он это, он». — «Тот другой был, в карты с нами дулся, черт, тот со шрамом и грудь волосатая. А этот рецидивист». — «Бандит, небось ресторан обчистил, я туда ткнулся, а там шаром покати, он и обчистил». — «А неделю назад у нас девушку ссильничали. Студентку. Хоро-о-ошенька-ая». — «Насмерть?» — «Да не, живая осталась». — «Ох, жива, это еще слава богу, а вот у нас...»

Ржагин чувствовал, что все безнадежно, ситуация проигрышная — бить себя в грудь и доказывать глупо и бесперспективно; человеку в форме доверяют не в пример охотнее. Даже семейка, с которой, кажется, сдружился, поглядывала на него сейчас настороженно, хмуро.

Примчалась на шум проводница.

— Что? Кого поймал? У меня?

— Болтает, что едет у тебя, а сам в чужом вагоне шарил.

— Да не шарил я. Завтракал!

— Документы! И билет! Живо!

Иван лениво слазил за рюкзаком; поставив у ног на попа, дернул за шнурок, растянул горловину и зарылся внутрь руками.