Шрифт:
Опять позвякивают ложки в стаканах и идет неторопливый разговор.
– Совратила ты меня, совратила, - в тяжелом басе братца проскальзывают игривые интонации, - лишила невинности, порушила принципы.
– И очень хорошо, - бодрится бабушка, - сколько можно одному жить?
– Эх, бабка, бабка, ну чем я был плох - один?
– Пить меньше будешь.
– Ты думаешь?
– Всплеск надежды придает его басу баритональный оттенок. А в какую комнату поместишь нас?
– Живите, где хотите.
– Нет уж, ты решай.
– Да хотя бы в эту.
Видимо, речь идет о комнате, в которой сплю я, потому что братец вспоминает обо мне.
– А родственничек-то наш скандалист, оказывается. Такое вчера накрутил! Большой бузотер...
– А эта откуда? Твоя?
– Отторг по случаю. Ну, двинули, старушка? Как раз к открытию успеем...
– И наволочек надо купить.
– Все возьмем, что надо... Новую жизнь - в чистой постели!.. Вот отныне наш девиз...
– А она с нами пойдет?
– Незачем.
– А звать-то хоть как?
– Виктория... Вика... Тори - как тебе угодно... Королевское имя.
– Он шумно отодвигает стул, топает мимо двери. На всякий случай закрываю глаза, чтобы не вступать в разговор, если ему вздумается заглянуть в дверь...
Ушли... Встаю, собираю вещи. Денег осталось в обрез, на билет. Щупаю лицо, обнаруживаю странное смещение рельефа - выровнялись впадины, утонули возвышенности. И все болит. Даже глаза.
Беру чемодан. И хотя знаю, что в доме никого нет, выхожу из комнаты на цыпочках. Ловлю себя на этом и начинаю двигаться более уверенно.
Сажусь за стол, чтобы написать прощальную записку с извинением за столь срочный отъезд. Какую бы придумать причину? Ничего подходящего в голову не приходит, иду умываться. И здесь между туалетом и умывальником натыкаюсь на нее. Волосы заплетены в косы, на босых ногах туфли братца Гены,
Опешив, здороваюсь так, будто живем в одном доме много лет, и вхожу в туалет, хотя шел умываться. Поторчав в туалете, застаю ее на том же месте. Приступаю к умыванию. И неожиданно для себя прерываю молчание.
– Ты как здесь очутилась?
– Тут же понимаю глупость своего вопроса.
– Ты что, давно с ним знакома?
– Нет.
– Ну, сколько? Год, два, неделю, день?.. Молчит, вперив взгляд в пространство.
– Ты что, не слышишь?
– Слышу.
– Что же не отвечаешь? Вчера, что ли, познакомилась?
– Да.
– И что, так вот сразу поехала с ним?
Ответа я не жду. Вопрос, так сказать, риторический.
– А если бы я тебя взял с собой, ты бы и со мной поехала? Ты что, вещь какая-то, что ли? Кто тебя хочет, тот и берет? В глазах слезы.
– Ну что ты плачешь? Я же правду говорю. А пожарника этого ты откуда знаешь? Где познакомилась? На пожаре?
– Нет.
– А где?
– У художника одного...
– Какого художника?
– Сергея.
– А его ты откуда знаешь?
– Жила у него.
– Как жила?
– На антресолях.
– Рисовал он тебя, что ли?
– Иногда рисовал.
– Голую?.. А как ты к нему попала? Родители у тебя есть.
– Нет.
– Как нет?
– Я детдомовская. Родители венгры были.
– Откуда знаешь?
– Бабушка сказала.
– Какая бабушка?.. Родная?
– Нет... Я жила у нее просто.
– А она откуда знает?
– Ей сказал кто-то.
– Понятно...
Хотя, конечно, ничего не понятно.
Вдруг на мгновение лицо ее преображается.
– Ты уезжаешь?
– Да. А что?
Она опять гаснет, умолкает, будто израсходовала на вопрос весь запас слов.
– Почему ты спросила?.. Ну, как хочешь! Не желаешь говорить - не надо!
Ухожу в комнату. Сажусь писать записку. Наконец выжимаю из себя несколько строк: "Дорогая бабушка, вынужден срочно уехать. Спасибо за все. Извини за то, что не попрощался с тобой, но так сложились обстоятельства".
Понимаю, что надо добавить еще что-нибудь теплое, благодарственное, но из-за братца Гены не могу.
Выхожу с чемоданом в прихожую. Она продолжает стоять между туалетом и умывальником. Не обращаю на нее внимания. Одеваюсь.
– Возьми меня с собой, - слышу это, уже взявшись за дверь.
Вот это да, как все просто, - оказывается- взял и повез!
– А ты знаешь, куда я еду?
– Нет.
– Почему же ты хочешь поехать со мной?
Ну это-то уж можно как-то объяснить! Начинаю злиться. Что-то вызывающее брезгливость есть в этой неразборчивой податливости.