– Перестань фиглярничать... И тише, пожалуйста... Разбудишь мальчика... Опять голос как из трубы...

– Спиртовые полоскания души вредны для голоса... А мальчик-то - наша кровь... Любит поспать...

– Тише...

– Так кем он все-таки мне приходится?

– Он племянник мужа твоей тетки Нины.

– Это той, что сбежала когда-то с азербайджанцем?

– Да.

– Что же ты меня не разбудила? Надо было встретить родственничка поторжественней. Все же почти братец, хоть и мусульманин...

– Ничего, успеете познакомиться.

Слышится стук отодвигаемого стула, тяжелые шаги - "почти братец", видимо, обликом соответствует голосу.

– Ты куда?

– Взгляну на родственничка.

В дверь просовывается лохматая голова с массивным черепом и небольшими припухшими глазками. Братцу лет тридцать, не меньше. Глаза светятся доброжелательным любопытством.

– Искусство любим?
– спрашивает он, обнаружив, что я не сплю.
– Матисса хочешь посмотреть?

– Чего?

– Не чего, а кого Матисса...
– Самого великого импрессиониста.

Неуверенно киваю.

– Молодец... Готовься к вечеру...
– Голова исчезает.

Одеваюсь.

Хозяйка дома, которую мне разрешено называть бабушкой, оказывается добрейшим, ласковым существом. Пока пью чай! расспрашивает о маме.

К сожалению, ничего радостного рассказать не могу. Спасибо... Да... Неважно. Нет... Продолжает худеть. Много работает. Много курит. Кашляет по ночам. Не спит из-за одышки. И не признает никакого лечения...

Бедная мама...

Братец, при своих значительных размерах и грузности, человек энергичный, порывистый. Нырнув в очередной магазин, возвращается бегом, плюхается на переднее сиденье, и мы едем дальше.

Над серыми снежными валами по обе стороны мостовой мелькают неоновые вывески магазинов, но Гена - так зовут братца - не придает им никакого значения. Останавливает машину, следуя каким-то только ему понятным соображениям, там, где не видно никаких внешних признаков торговли, просит у меня денег и рывком выбрасывает тело из машины.

Шофер такси настороженно оглядывается - кузов после каждого такого броска долго качает...

– Ничего лишнего, - объясняет брат, - только самое необходимое. Художники любят внимание.

И добросовестно перечисляет содержимое свертков.

– Водочка... Пивко... Маслинки... рыбка... колбаска... Огурчики. (Огурчики почему-то красного цвета и официально называются томатами.)

– Поехали, отец!
– возбужденно восклицает братец. Машина трогается.

Молоденький водитель уже давно пытается выяснить, куда мы едем.

– Да сюда рядом... Сейчас за угол. До светофора.. А там чеши прямо.

Спинка сиденья прогибается и жалобно скрипит, когда он, опять же рывком, поворачивается ко мне.

– Вот так вот, братец, и живем... поклонением искусству, ничего другого. Ты студент?

– Нет, работаю.

– А образование как же?

– Хочу поступить. На заочное.

– Тоже неплохо. Хотя хуже... Надо бы вкусить сладость студенчества. Замечательная пора - цветение души и буйство желаний...

– Куда все-таки едем?
– прерывает его шофер. Братец обижается,

– Экий ты, отец, нетерпеливый. Пока прямо, до туннеля, там свернем и опять прямо...

– И далеко?

– Нет... здесь рядом.

– А все-таки куда?

Меня тоже интересует этот вопрос - счетчик съедает жалкие остатки моих денег.

– В Болшево, - недовольно бурчит под нос братец и опять поворачивается ко мне.

– В Болшево?!
– переспросил шофер, и стало понятно, что это где-то очень далеко.
– А где там?

– Мимо станции, через Клязьму и направо...

– Там не проедем.

– Прорвемся, думаю, - братец подмигивает мне.
– Художники не живут на магистралях... Пока... Ну, ничего, это временно... Я рад, что ты любишь искусство. А с чтением как? Читаешь много?

– Когда как.

– Но любишь это дело?

– Да.

– Готовь место в чемодане,

– Зачем?

– Для подарка... Десять томов на выбор из семейной библиотеки. Слово потомственного книголюба. А как к музыке относишься? Шопена любишь?

– Да.

– Будешь сегодня иметь удовольствие.