– Уже двенадцатый час... Потом будет неудобно будить тетю. Она рано ложится.

– Какую тетю?

– . Ну, ту женщину, у которой ты переночуешь.

– Не пойду я ни к какой женщине.

– Это еще почему?

– - Не хочу.

– А что ты предлагаешь?.. Пойми, здесь я тебя оставить не могу.

– Почему?

– Во-первых, неудобно перед соседями. Ну, а во-вторых, это вообще ни к чему...

Она встает, идет к чемодану.

– Ты куда?
– останавливаю ее у самого порога.
– Подожди... Что с тобой?

Злость, пульсирующая в ее потемневших, сузившихся зрачках, бьет как ток.

– Никуда я ни с кем не пойду! Не будет этого! Понял? Вот как она поняла предложение переночевать в другом месте.

– Да ты что, с ума сошла?! Что ты болтаешь?! Там будешь только ты и эта женщина, больше никого... Ты что, не веришь мне?

Вглядывается в мое лицо. Чуть успокаивается, голос звучит мягче:

– Варю...

– Действительно, неудобно перед соседями...

– Я уйду рано, никто не увидит. Я просто посижу здесь.

В только что бешеных глазах столько мольбы, что сразу уступаю.

Выхожу во двор.

Объясняю ребятам, что вынужден оставить ее у себя. По лицам вижу, как каждый это воспринимает: все по-разному, но удивленно.

– Да гони ты её - Алик, стиснув зубы, таращит глаза - демонстрирует, как надо разговаривать с такими особами. Рожа у него в этот момент действительно страшная. Кого хочешь убедит...

Они уходят, решив, что у меня появились какие-то новые соображения. Все, кроме Писателя. Он мне поверил, чувствую по рукопожатию...

К моему возвращению она уже переоделась в домашний халатик.

– Чай у тебя есть?

Ведет себя очень деловито, будто всю жизнь только тем и занималась, что готовила мне чай.

Заварки почти нет, на самом дне пачки, но ее это не смущает. Почему-то ей очень весело. Что-то напевает под нос.

– Я теперь совсем другая стала, - заверяет она меня за чаем.

– Вижу.

– Нет, правда. А знаешь почему?

– Нет.

– Из-за тебя. Да, да... Я совсем изменилась. Не веришь? Пожимаю плечами.

– Раньше я всех слушалась.

– А теперь?

– А теперь только тебя...

– Меня?

– Да...

– Почему это?

– Потому, что я тебя люблю.

Покраснела, но глаза не отвела. В облике вызов - делай, мол, со мной что хочешь, но все равно скажу, что думаю.

– И с чего ты это решила?

– Я все время о тебе думаю.

– А почему ты моему товарищу нагрубила?

– А что это за девушка?

– Какая девушка?

– Ну, которую ты танцевать приглашал. У тебя с ней что-нибудь было?

– Ну, предположим.

– Поэтому и нагрубила...

– Упоминание о девушке из парка ЦДСА опять так ее расстраивает, что вот-вот расплачется.

– Ты что, ревнуешь, что ли? Это же было до того, как мы познакомились... И вообще, у тебя нет никаких оснований. Смешно даже...

Прерывает меня; такое ощущение, что она и не слышала

моих слов. Сейчас для нее главное - высказаться. Слова звучат как клятва, голос звенит;

– До меня больше никто не дотронется. Никогда... До конца жизни.

Усмехаюсь. Очень уж не верится. Но любопытно - почему вдруг она приняла такое решение?

– Не веришь?! Я поклялась. Только ты!

– Что - только я?

– Только ты можешь сделать со мной все, что захочешь. Даже убить.

А она действительно с легким сдвигом. Алик прав. А может, и не легким, а вполне основательным...

– Нет, правда, хочешь меня убить?

– Ну что ты ерунду мелешь? Почему это я должен хотеть тебя убить?

И тут начинается нечто, к чему я никак не подготовлен. С рыданиями, рвущимися откуда-то из самого ее нутра, она бросается ко мне:

– Я не хочу жить. Прибей меня, прибей... тварь залапанную... И все норовит упасть на колени. Пытаясь помешать, чувствую, что всю ее трясет, как в лихорадке.

– Да успокойся ты. Ну хватит. Хватит, говорю.

Но она все-таки прорывается к ногам и утыкается в них лицом. Наклонившись, глажу ее по волосам...

– Я уеду, уеду. Два дня поживу и уеду. Честное слово.

– Ну хорошо, хорошо, только не плачь...

Она все сильней прижимается к моим ногам и плачет так горько и обильно, что слезы, пропитав ткань брюк, касаются кожи.