Вскоре импульс от самолета стал сливаться с импульсом от местных предметов: самолет снижался, идя на посадку. Затем импульс пропал, потом еще несколько раз промелькнул и исчез совсем.

— Сел, — облегченно вздохнул старшина.

Радиолокатор выключили. Стало слышно, как по крыше стучит дождь. Взволнованные, радостные лица операторов красноречивее слов говорили о том, что они пережили.

Раздался резкий телефонный звонок. Старшина взял трубку и замер, прижимая ее к уху. Говорил командир части. По глазам старшины все ясно видели, что командир хвалит их.

— А сейчас с вами поговорит самый молодой пассажир самолета, — теплым голосом сказал командир, и Хорошин услышал, как он приказывал телефонисту на коммутаторе соединиться с аэродромом. Некоторое время в трубке что-то методически потрескивало, где-то глухо слышалась музыка, затем послышался женский голос:

— Ну, скажи, скажи же, Юрик! Не бойся! — уговаривала женщина кого-то. Вслед за этим приглушенный расстоянием детский голосок пролепетал:

— Дядя, спасибо!

Старшина поперхнулся и заморгал глазами. Надо было, наверное, что-то ответить, но он не нашел подходящих слов и почему-то приложил руку к головному убору.

Михаил Николаевич пошарил рукой под дощатым крыльцом, отыскивая ключ, куда Нина клала его обычно. Пальцы натыкались на щепки, гнутые гвозди, кусочки засохшей глины, но ключа не было. Макарычев разогнулся, раздраженно стряхнул приставший к рукаву мусор.

— Вечно эта история, черт бы побрал…

Майор достал портсигар, нервно размял папиросу и, кинув ее в подрагивающие губы, огляделся. Солнце стояло высоко. Дощатые офицерские домики, окруженные густым березняком, притихшим и безмолвным, были пустынны. Лишь в глубине леса, ближе к дороге, играли в войну ребятишки. Макарычев потер ладонью шуршащий щетиной подбородок и решительно подошел к окну, чтобы открыть его и, может быть, таким путем пробраться в свою комнату. И уже тут, увидев торчащее в щелке наличника кольчико ключа, вспомнил: жена предупредила, что ключ будет класть теперь только сюда. Майор, успокаиваясь, пожевал папиросу, не докурив, бросил ее в противопожарную бочку и открыл дверь.

Навстречу дохнуло приятной прохладой. Гладко струганный пол чисто подметен, на единственном окне занавески, простенький, с облезшей краской стол накрыт белой скатертью. На примитивно сложенной солдатскими руками плите рядком стояли кастрюльки и поставленная на ребро стопка тарелок. Бросив на кровать фуражку и ремень, Макарычев подошел к плите. Холодный борщ, подернутый желтоватой пленкой, чищеный вареный картофель.

Майор вздохнул, присел на корточки перед дверцей печурки, взялся за лучины. Не хлебать же холодное!

Когда в комнату вбежала запыхавшаяся Нина, Макарычев стоял, отвернувшись, у шкафа и зубами вытеребливал из пальца занозу.

Нина поставила на пол сумку, притронулась к мужу. Встретив угрюмый взгляд, сникла, засуетилась у плиты.

— В военторг масло привезли… Вот и задержалась.

Вызывая аппетит, зашипело на раскалившейся сковороде масло, Нина повязала передник и стала нарезать вареный картофель, искоса поглядывая на мужа. Потрогав чайник и убедившись, что вода согрелась, она приготовила бритвенный прибор, присела рядом с Михаилом.

— Устал?

— Не особенно, Нина. Тебя вот жаль. Доконает работа. В перерыв отдохнуть бы надо, а ты — в очереди.

— Миша, — робко перебила Нина, — а дома одна я совсем изведусь. К библиотеке уже привыкла, к солдатам. Умные, начитанные ребята. Из твоего батальона много. Ефрейтор Тимкин — хороший ведь парень, верно?

Макарычев, соскребавший со щек намыленную щетину, неопределенно промычал. Нина прошла к плите, поворошила ножом картофель и продолжала:

— Это его затея — провести разбор книг о танкистах. Сегодня соберемся.