— Я видела, как ты танцевал с Симоной, — говорит она.

— Ага.

— Что она сказала?

— Ничего. Мы почти не разговаривали.

Риона вздыхает.

— Ты же знаешь, что она здесь всего на пару дней…

— Хорошо, — грубо говорю я. — Тогда я, вероятно, больше ее не увижу.

Я протискиваюсь мимо Рионы, покидая Heritage House.

После жары и давки на танцполе прохладный ночной воздух приносит облегчение. Риона забрала меня по дороге, так что ей все равно, если я уеду без нее.

Пересекая парковку, я вижу, как подъезжают Миколаш Вилк и Несса Гриффин на джипе Нессы. Мико за рулем, а Несса наклоняется, чтобы положить голову ему на плечо. Несса над чем-то смеется, и даже на худом, бледном лице Мико появляется улыбка. Его светлые волосы кажутся призрачными в полумраке салона автомобиля, а татуировки, поднимающиеся вверх по его шее, выглядят как темный ошейник.

Я поднимаю руку, чтобы помахать им, но они меня не видят, слишком поглощенные друг другом.

Черт возьми. Я не хочу завидовать, но трудно не чувствовать горечь, когда даже самая маловероятная пара, как они, смогли быть вместе, а мы с Симоной нет.

Миколаш ненавидел Гриффинов всеми фибрами своей души. Он похитил Нессу, их младшего ребенка. Он убил Джека Дюпона, телохранителя и лучшего друга Каллума. И все же каким-то образом, после всего этого, они с Нессой полюбили друг друга, поженились и даже помирились с семьей Гриффинов.

Думаю, во мне чего-то не хватает.

Какого-то основного компонента, необходимого для счастья.

Потому что единственный раз, когда я чувствовал это, были те несколько коротких месяцев с Симоной. А она, очевидно, не чувствовала того же.

Я заказываю Uber до дома. Свет в основном погашен — папа ложится спать рано, а Неро, вероятно, гуляет со своей девушкой Камиллой. Свет горит только в спальне Себа. Я вижу его высоко на третьем этаже, как маяк над темным морем лужайки.

Я бегу по передней дорожке. Тротуар потрескался. Двор полон опавших листьев. Старые дубы выросли такими высокими и густыми, что в доме слишком тенисто — постоянно полумрак, даже днем.

Это все еще красивый старый особняк, но так не будет длиться вечно.

Сын Аиды, вероятно, никогда не сможет здесь жить.

Может быть, если у Неро или Себа появится ребенок, еще одно поколение даст жизнь этим старым стенам.

Я не представляю, что у меня когда-нибудь будут дети. Несмотря на то, что мне едва за тридцать, я чувствую себя старым. Как будто жизнь уже прошла мимо меня.

Поднимаясь по ступенькам к входной двери, я вижу сверток на крыльце. Он маленький, размером с коробочку для колец, завернутый в коричневую бумагу.

В моем мире нельзя брать посылки без опознавательных знаков. Но она слишком маленькая, чтобы быть бомбой. Я полагаю, в ней может быть полно сибирской язвы.

В данный момент мне все равно. Я поднимаю ее и сдираю обертку.

Слышу, как что-то гремит внутри коробки. Звучит так, будто там что-то мелкое и твердое. Слишком тяжелое, чтобы быть кольцом.

Я открываю крышку.

Это пуля пятидесятого калибра, выточенная вручную на токарном станке. Бронзовый сплав. Пахнет маслом и порохом.

Я достаю ее из коробки, вертя прохладный скользкий цилиндр между пальцами.

Внутри лежит записка. Маленькая, квадратная и написанная от руки.

В ней говорится: Я знаю, кто ты.

Я завтракаю с родителями в их комнате. У нас смежные люксы, так что достаточно легко пройти через дверь между ними, все еще в пижаме, и сесть за стол, заставленный подносами для обслуживания номеров.

Мама всегда заказывает слишком много еды. Ей ненавистна мысль о том, что кто-то может остаться голодным, хотя она сама ест как птичка. Здесь стоят блюда со свежими фруктами, беконом, яйцами, ветчиной и выпечкой, а также кофе, чай и апельсиновый сок.

— Я заказала вафли и для Генри, — говорит она мне, когда я сажусь.

— Он еще спит.

После сбора средств мы с Генри обнялись и смотрели фильм до поздней ночи. Я была напряжена и расстроена из-за танца с Данте. Единственное, что меня успокаивало, — это ощущение головы моего сына, лежащей у меня на плече, и его спокойное, медленное дыхание после того, как он заснул.

— Что вы смотрели? — спрашивает меня мама. — Я слышала взрывы.

— Извини, — говорю я. — Надо было сделать потише.