В ее голосе нотки сожаления, но я предпочитаю не заострять на них внимание, от греха подальше.

И тоже смотрю на входную дверь.

Там как раз вваливается толпа с улицы, лица у всех возбужденные, что-то громко обсуждают.

Над общей массой возвышается Немой, смотрит по сторонам, выглядывая кого-то.

И я даже знаю, кого, а потому торопливо прячусь за кадку с большим растением.

— От Лексуса прячешься? — деловито уточняет Риска, — он в другую сторону пошел. И все его придурки с ним. И Игореха мой. Помирились, похоже. Может, все обойдется?

— Надеюсь…

Тут нас прерывает звонок на первую пару, и мы с Риской расходимся по разным аудиториям.

Я топаю на второй, где у нас сегодня некстати философия.

На редкость нудный предмет, и препод, который его ведет, тоже нудный, противный мужик с брюшком и привычкой пялиться на коленки студенток.

Если опоздаю, посадит на первый ряд и будет все две пары маслить своими свинячьими глазками.

Я тороплюсь, теряю бдительность, отчего-то поверив, что , если вся свита во главе с бывшим умелась в другой коридор, то дорога безопасна, и потому , естественно, оказываюсь в ловушке…

Сколько у нас в универе укромных местечек, оказывается! Вот так учишься-учишься, и вообще не в курсе, как легко и быстро тебя можно затащить в малопросматриваемый угол. И сделать там все, что угодно…

Немой, прижимающий меня к холодной стене неподалеку от кабинета философии, явно хочет что-то сделать. Неприличное.

Очень неприличное.

Это намерение легко читается на его физиономии, и осознание, что меня прямо сейчас, прямо тут могут поиметь, вводит в ступор.

Надо сказать, что с момента начала наших… э-э-э… отношений с Захаром, я из этого ступора вообще редко выхожу. Перманентное мое состояние, похоже.

Нелепо упираюсь в широченные плечи, в панике оглядываю пустой коридор за его спиной. Сейчас пустой. Но в любой момент кто-то может пойти! Как я буду объяснять все? Как я вообще выглядеть буду?

Захар смотрит гневно, яростно, словно я в чем-то виновата! И это неожиданно меня тоже наполняет злостью.

Да что за бред?

Он говорить умеет же! Почему не пользуется навыком?

Или бессловесная коммуникация доходчивее?

С этим не поспорить, но надо эволюционировать до человека говорящего уже.

— Захар… — так и быть, начинаю первая. Показываю положительный пример. — Захар, чтоб тебя! Пусти! Ты чего, с ума сошел?

— Какого хера… — низкий рык раскатывается по гулкому коридору, эхом отдается по стенам. Да блин! Еще бы в громкоговоритель объявил! — Какого хера он говорит, что ты до сих пор с ним?

Та-а-ак, понятно. Пообщались, значит, мальчики. Доверили друг другу тайны. Надеюсь, все же не все.

— А почему бы ему про это не говорить? — язвительно спрашиваю я, — пусти, сказала!

Бью по массивным волосатым предплечьям, отбиваю, конечно же, себе ладони, и, главное, без видимого эффекта и пользы.

— То есть… — он прижимается сильнее, глаза горят дико. Мне тяжело дышать, ноги подламываются от эмоций, — то есть, ты со мной трахалась… А теперь с ним? Да? Да?

Ну а вот тут меня уже ничего не сдерживает, естественно.

Захар мощно огребает по небритой роже, так, что щека становится красной, я, ощущая онемение в отбитой ладони, только скалюсь злобно:

— Пусти, урод! Если я шлюха, какого хрена держишь?

Он не пускает.

Смотрит. Дышит. Держит.

— Я так не говорил, — наконец, выдавливает сквозь зубы.

— Говорил! То, что ты подумал, что я, в отношениях с другим, позволяю себе что-то на стороне… Гад ты! Скотина!

Я бью его еще раз по роже, потом еще и еще. Пользуюсь моментом, короче говоря.

Захар не останавливает, молча терпит, только желваки по скулам ходят. И затем, улучив момент, ловит мои, раскрытые в гневных обличениях губы глубоким, долгим поцелуем.

Таким, что у меня еще сильнее подламываются колени, а внизу живота все остро и сладко пульсирует.

Я уже не луплю его по лицу и плечам, а, наоборот, цепляюсь, чтоб не упасть. Бо-о-оже…

До чего же с ним сладко! Просто безумие какое-то, наваждение…

Ведь гад, молчаливый монстр какой-то, упрямый и бессмысленный!

Ведь страшно рядом с ним, потому что не знаешь, что в следующую секунду выкинет! Опасный и дурной!

Но в его руках про это все забывается!

Голова отключается, и только тело сладко и освобожденно поет, потому что знает, как дальше будет. Хорошо будет. Невероятно хорошо. Уже сейчас хорошо.