Я?! Боюсь?! Боюсь, что все узнают правду и меня сгнобят? Да плевать я…

И так и мысленно заткнулся, стоя посреди пустующего подъезда с обшарпанной голубой краской по бокам — пережиток Советского Союза — понимая, что Юля права. Еще как права.

Я уже настолько привык к статусу самого популярного мажора в университете, что и думать не думал о том, что может быть, если мои друзья и устоявшееся за последние годы окружение, узнают правду о том, что я приёмный.

И только теперь до меня допёрло, что там, на кладбище, я испугался своего прошлого, которое может всплыть, не потому, что это так сильно грозит родителям и их известной фамилии, а потому, что я сам испугался неизвестности. Как последний трус…

Права Снежинка… Мне не хотелось терять привычное расположение и лояльность к себе. Внимание.

Запустив руку в волосы, с силой сжал их, оседая прямиком на ступеньки.

Ещё и наговорил того, чего не планировал. Хотел же поговорить, как нормальный человек. И чёрт дёрнул ляпнуть про деньги. Предложить ей заплатить за молчание. Мне будто самому не хотелось верить до конца, что она настолько чиста. Хотелось доказать обратное, увидеть этот алчный блеск в глазах, который видел всегда, стоило лишь заикнуться.

Но увидел лишь злость и слёзы обиды.

Пощёчина заслуженная, ничего не скажу. И брошенные слова правдивы. Но страх того, что все узнают, пропал мгновенно, стоило просто осознать, что он был. Мне ведь всегда было плевать на мнение окружающих. Я делал то, что считал нужным, не стремясь быть популярным. Это пришло само.

Неужели, я настолько привык к жизни богатенького мажора, что стал таким же, как и они? Гнилым, продажным и трусливым? Прячущим скелеты в дальнем и пыльном шкафу?

Подъезд ответил глухим эхом, вторя моему тяжкому вздоху.

А ведь я так старательно бежал от всего этого. Доказывал всем, и в первую очередь самому себе, что я сын своих родителей, и деньги не имеют для меня никакого значения. Столько лет на это положил.

Банду сколотил в знак протеста. Занимался мелким криминалом, даже казино собственное открыл, лишь бы досадить приемным родителям и найти на мягкое место приключений. Чтобы вновь и вновь ощущать привкус адреналина. Словить дозу запретного.

А тут несколько лет в универе, безлимитная платиновая карта и всё. Сдулся. Забыл, что есть и другие люди. Не те, кто вешается на тебя из-за денег, или дружат лишь по этой причине. А настоящие, кто за тобой и в огонь, и в воду и по медным трубам. За любой кипишь, просто потому что им в кайф, точно так же, как и тебе.

А ведь и своих корешей я навещаю всё реже и реже. До того, как наведался в ангар со Снежинкой, уже и забыл, когда сидел с братанами в последний раз. Просто так, без причины. А ведь они ни слова мне не сказали. И даже косо не посмотрели за всё время.

Ехал домой я в растерянных чувствах. В особняке ночевать не хотелось. Там всё теперь напоминало о Снежинке и о том, как я позволил матери выставить её на улицу. Поэтому поехал туда, где провёл детство и вырос, прежде чем меня сослали за город, на отшиб в фамильный особняк. За недостойное для сына Грозовских поведение.

Было далеко за полночь, поэтому для меня стало сюрпризом, увидеть, что Элеонора ещё не спит. Меня она не заметила, поэтому продолжила смотреть в пустоту и медленно потягивать дорогое вино из пузатого бокала, сидя в плетеной беседке у открытого бассейна.

Сколько себя помню, она никогда не позволяла себе лишних эмоций на людях. И даже при близких. Всегда сдержана, прямолинейна и практически безэмоциональна.

А сейчас мама… плачет?

Я бы и не разглядел солёную влагу в тусклом свете беседки, но ноги невольно принесли меня ближе.

Хрустнула опавшая листва, которую ещё не успел убрать дворник. Элеонора резко обернулась. Но увидев меня, только ещё больше разрыдалась.

— Мам, что случилось? С папой поругались? — недоумённо. Слегка испуганно. Папа никогда на моей памяти не обижал свою жену. Даже голоса не повышал.

Осторожно войдя в беседку, присел рядом. Неловко приобнял рыдающую женщину за плечи.

Все эти нежности и забота тяжело мне давались…

— Ты не должен был здесь быть. Почему решил вернуться именно сегодня? — вместо ответа надрывно прошептала мама.

— Я могу уехать, если тебя это расстраивает. — я никак не мог уловить нить разговора, а главное, настроение Элеоноры. Не мог подобрать слова. А ещё не совсем понимал, что происходит и что успело произойти за пару часов, что мы не виделись.