— Ну, конечно, — ехидное, издевательское, — невинная овечка, которая позарилась на твой кошелёк. Какая она уже по счёту? Дай угадаю? Хотя нет, тут можно просто напросто сбиться со счёта. — хотя лицо Элеоноры было расслабленным и улыбчивым, голос насквозь пропитался ядом.

Я же уже не просто замёрзла, а оледенела. Крупная дрожь сотрясала всё тело. И на этот раз не только от холода. Я была одним сплошным комком нервов. Руки сжимали мокрую ткань штанов, а нервы натянулись до предела. Я заставляла себя просто дышать и не принимать слова матери Ромы близко к сердцу, но получалось совсем наоборот.

Не выдержав, я вскочила с места и кинулась к двери, но Грозовский поймал меня.

— Отпусти.

— Нет. Для начала переоденься. Ты не выйдешь на улицу в таком виде. — парень сам был, словно натянутая на тетиву стрела, которая вот-вот выстрелит.

— Господи, если она хочет идти — пусть идёт. Моё такси ещё не уехало. — и за всё время обратилась непосредственно ко мне. До этого она просто игнорировала моё никчёмное, по её мнению, присутствие. — Можешь воспользоваться, дорогуша. Всё оплачено. И, желательно, забудь дорогу к этому дому. У Ромы уже есть невеста, которая станет ему женой. — слова матери Ромы били прямо в цель. Да так больно, что сердце кровоточило. — Надеюсь, ты меня услышала.

О, да. Я услышала. Ещё как.

— Отпусти, Рома. Я воспользуюсь предложением твоей матери. — вырвав руку из его захвата, чувствовала себя униженней некуда.

Даже не заметила, как сбежала вниз по лестнице. Перед глазами застыла пелена слёз, которые я сдерживала изо всех сил. Грозовский не пошёл за мной.

Так я подумала вначале. И поняла бы его, но он нагнал меня почти у выхода.

— Прошу, Юль. Переоденься. — в его руках красовалась брендовая черная коробка, обвязанная белой ленточкой. — Я не дам тебе уехать, пока ты…

Я вырвала коробку из его рук, не дав договорить, и пошла в первую попавшуюся комнату, закрыв дверь на щеколду. Если нужно переодеть эту чёртову одежду, чтобы, наконец, покинуть особняк, я это сделаю. Сильнее, чем меня уже унизили, не опущусь.

Переоделась я просто молниеносно. Выйдя наружу, всучила Грозовскому его мокрые вещи и пошла наружу, на ходу собирая влажные волосы в пучок.

Надо будет сразу же выпить лекарство, как приеду домой, иначе слягу с простудой на несколько дней.

Грозовский остался стоять на месте, смотря мне вслед нечитаемым взглядом. И я его понимала. Если выбирать между матерью и практически незнакомой девушкой, которая до недавнего времени была, словно заноза в одном месте, будь я парнем, тоже бы выбрала сторону родного человека.

Но сердце предательски сжалось в ответ на подобные мысли.

Нет, я бы не сделала так в любом случае. Да и изначально не стала бы играть ни с чьими чувствами. Я просто дурочка. Дурочка, которая влюбилась в парня, наивно предполагая, что разница в социальном статусе осталась где-то в пятнадцатом-восемнадцатом веках. Когда все браки были по договорённости.

И хлебнула за наивность сполна.

Утешая себя тем, что это будет мне очередным жизненным уроком, быстро пересекла садовую местность особняка и вышла к кованным железным воротам, где действительно стояло такси.

Сев в машину, назвала домашний адрес и спряталась за водительское сиденье, чтобы никто не видел моих тихих слёз.

Роман Грозовский

Оказывается, тупо смотреть вслед уезжающей и явно расстроенной Снежинке, оказалось выше моих сил. Как бы она не старалась храбриться, но на дне её глаз я видел яркие капельки влаги, которые просились наружу. Но мелкая упрямица их сдерживала. Как и обычно.

Храбрая принцесса.

Мне хотелось броситься следом за ней. Преградить дорогу таксисту и забрать свою девочку оттуда. Сказать, что всё будет хорошо, и что я рядом. Но благородный порыв пришлось задавить до лучших времен.

Сначала мне предстоял разговор с матерью. Нудный и неприятный.

На улице было едва выше плюс пятнадцати, а я стоял в одной футболке и не замечал холода. Внутри боролись два чувства: ярость и нежные чувства к Снежинке. Поэтому я стоял так, как дебил, смотря вслед удаляющейся машине до тех пор, пока она полностью не скрылась из вида.

И только после, со странным, тяжелым чувством в груди, пошёл обратно в особняк, который разом изменился с присутствием матери. В нём стало неуютно. Как и было всегда, стоило Грозовской переступить порог.

Мама обнаружилась на кухне, попивающей чай. Стоило ей заметить меня, как чашка с характерным звоном была опущена на блюдце, а глаза матери осуждающе уставились на меня.

— И вот в кого вы с Кирюшей такие? Я ведь так стараюсь устроить ваше будущее.

— Идя по головам? Мам, я не узнаю тебя последнее время, — протянул, засовывая руки в карманы и избегая её нравоучительного взгляда.