Отлично, теперь я был разочарован и голоден.

Через минуту я встал, позволив Габриэлле снова соскользнуть с моего колена. Она упала с громким хлопком, когда ее костлявая задница коснулась пола. Я бросил двадцатку на прилавок.

— Я еду домой.

Я ударил брата кулаком.

Затем продолжил возвращаться домой и зализывать свои раны в форме Теннесси.

После репетиции ужина прошло три дня.

Я позаботилась о том, чтобы Бир не видел, как я плачу. Он уже пережил так много изменений в своей жизни.

Я подозревала, что вид Круза с Габриэллой что-то надломил во мне — какую-то глупую, первобытную гордость, порожденную отсутствием чего бы то ни было, когда дело касалось моей собственной семьи.

Я не могла заставить себя позвонить ему, написать ему, объяснить, почему я не могу просто потребовать его.

«Потому что на меня никто никогда не претендовал, и страх быть отвергнутым, каким бы маловероятным он ни был, сковывает меня.»

Мое тело просто не шло к нему в «Пьяном моллюске», как бы громко мой мозг ни кричал мне под ноги, чтобы оно двигалось.

Круз, в свою очередь, окончательно отказался от меня. Впервые с тех пор, как мы вернулись из круиза, он не позвонил, не написал и не заглянул без предупреждения.

Все было не так уж плохо.

Роб пришел на следующий день после репетиционного ужина и играл в мяч с Биром на заднем дворе все десять минут, в течение которых Бир много раз падал, разбивал себе губу и снес часть моего забора, пытаясь перехватить его, прежде чем Роб замяукал:

— К черту все это. Ты уверен, что ты мой ребенок? У тебя нет спортивной кости во всем теле!

После чего Бир заставил Роба сесть на скейтборд и попробовать покататься. Роб упал как кирпич пять раз и был встречен медленным, дразнящим Биром, растягивающим слова: — Черт возьми, ты уверен, что ты мой папочка? Я видел лучший баланс на резиновом мяче!

Я начала подозревать, что эти двое не найдут языка, но тут Роб достал свое секретное оружие: рутбир и Монополию.

Мы втроем наслаждались двухчасовой игрой с гамбургерами на вынос, которые Роб купил сам, и шоколадным пирогом из местной пекарни.

Роб был для меня идеальным джентльменом все это время.

После моего нерешительного отказа во время репетиционного ужина, на котором я сказала, что принадлежу себе (чувство осталось прежним, но, оглядываясь назад, я должна был ясно дать понять, что встречаюсь с Крузом), я отправила Робу серию сообщений, объясняющих, что моя верность, благодарность и трусики принадлежат его бывшему лучшему другу, так что ему следует перестать смущать себя попытками.

Но это было два дня назад, а это было сегодня.

И сегодня у меня было плохое предчувствие, что мой невыразительный подход к Крузу укусит меня за зад.

Старомодный дверной звонок над входом в закусочную зазвенел. Вошли миссис Холланд и ее дочь Габриэлла, обе в одинаковых коричневых летних платьях в горошек, соломенных шляпах и дизайнерских сумочках.

На мой взгляд, одинаковая одежда родителей и детей была милой только до полового созревания. Теперь они выглядели как близнецы из «Сияния».

— Стол на двоих, пожалуйста!

В этом мире было немного вещей, которые я хотела бы сделать меньше, чем служить Габриэлле, включая, помимо прочего, утопление в бассейне Селестин или стать стилистом Майли Сайрус. По этой причине я поспешила к Трикси, которая бурно флиртовала с Коултером.

Хорошо ей.

У Коултера, возможно, были ограниченные таланты, когда дело доходило до кухни, но в целом он казался отличным парнем.

— Трикси, ты можешь занять третий столик? Я прикрою один из твоих…

Трикси взглянула на Габриэллу и миссис Холланд, когда они устроились в будке с винилом, и яростно махнула мне рукой.

— Конечно. Похоже, они дают хорошие чаевые.

Они почти наверняка не собирались оставлять чаевые, но мне не хотелось сломить ее дух. Я подала чек за столик номер пять и вытерла стол номер два, когда рядом со мной появилась Трикси.

— Прости, куколка. Они сказали, что хотят, чтобы ты обслуживала именно их. Они были довольно непреклонны в этом.

Бьюсь об заклад, они были.

Как если бы Габриэлла упустила возможность напомнить мне, что я скромный крестьянин, а она полузнаменитость, с сотнями тысяч последователей, которые лебезят перед каждой сильно отфотошопленной фотографией, которую она публикует.