Кое-как в пьяном бреду просуществовали до августа 42-го. Тогда уж Ленинград, считай, почти год, как в кольце был, а мы и о том не знали. Проснулись мы тогда после страшенной попойки, а Верунчик уж мертвая на полу лежит в луже крови, к батарее привязанная. Урод какой-то снасильничал по пьяни, да бросил девчонку умирать. А милиции-то уж и немного было, бабы в основном. Да и заняты все были. Конечно, не нашли никого, да и не сильно-то искали. Кому там интересно, что с дочерью врага народа стало? Померла, да и ладно.

Вот тогда я и разошелся по полной, точно мне кто планку снес. Весь свет ненавидел. Но и пить больше не мог. А хотелось напиться до чертиков, до потери памяти, чтобы забыть все. А не мог. Даже напиться не получалось. Куролесить на трезвую голову оказалось не так здорово. Куража уж того не было, лишь злоба лютая душила. Особенно мужиков ненавидел. Всех. А уж пьяных да в форме — это вообще…

И вот забрался я как-то в квартиру одну, грабить, значит. Грабить-то их было за что. Война идет, люди каждой крошке рады, а эти жируют. Мужа она от фронта отмазала, вроде инвалид он, да и сама постоянно с мужиками какими-то темными крутилась. Ну да не о том речь. Было то уж в мае сорок третьего. Пас я ту квартирку недели две. И видел, что хозяйка с мужиком ушли. Ну, я их честь по чести проводил, убедился, что не вернутся они, да в квартирку и залез. А того не рассчитал, что то не муж ее был, а любовник. Видать, в подъезде он ее, что ли, ждал… Не знаю. Но факт остается фактом. Окно аккуратно выставил, сам влез, веревку от себя отвязал да к шторе примотал, как обычно. Ну, хожу, ищу, что взять. Много особо не возьмешь, но и вот так вот все в целости оставить… Душа горит. Посмотрел я на картины на стенах, и такая меня злость взяла… Схватил я нож, да давай картины полосовать да вазы всякие на пол скидывать.

Бушую я, значит, себя от ярости не помня, как вдруг из спальни выползает заспанный хозяин… Да с таким амбре, что мухи на лету падают. Вылез, глаза таращит, на меня глядит… Ну, и я растерялся: не ожидал я, что тот дома-то окажется. Так и стоим друг напротив друга, да в гляделки играем. Он смотрел-смотрел на комнату-то разгромленную, да вдруг как зарычит, да на меня бросился. А я напрочь позабыл, что нож у меня в руке. Ну и вдарил ему изо всех сил. И еще раз. И еще… Очнулся я, когда тот боров уж на полу валялся да хрипел.

Ломанулся я оттудова, как мог. Домой-то прибежал, и только потом сообразил, что искать меня сперва дома станут. Ну, я ноги в руки да к товарищам. Обсказал им все как было, да спрятать меня попросил. Те поворчали, конечно — с мокрым делом связываться никому не хотелось, но все ж таки укрыли. А спустя пару дней пришел дядька один, которому мы ворованное сплавляли, да велел мне на фронт топать — коль выживу, война все спишет, а коли нет — так тем более. Мужик-то тот живучим оказался, да с памятью хорошей… Так я и сбежал на фронт в неполные шестнадцать лет.

Перед капитаном стоял обросший, оборванный долговязый мальчишка, и злобно глядел на него исподлобья.

— Ну? Чего молчишь? — устало спросил капитан.

— А чего говорить-то? — зло, сквозь зубы ответил пацан. — Нашто с танка вытянули? Я фрица бить хотел, а меня к вам притащили, — проведя под носом рукавом, мрачно сдвинув брови, удосужился выдать он.

— Лет тебе сколько, боец? — устало подперев рукой голову, тяжело вздохнул капитан, успевший уже насмотреться вот на таких героев от четырнадцати до восемнадцати лет, которые сбегали из дома на фронт, и гибли здесь из-за своей глупой отваги.

Капитан ни на йоту не сомневался в ответе пацана, и только взгляд мальчишки — недетский, обозленный, неверящий — до сих пор удерживал Николая Егорыча от того, чтобы засунуть его в ближайшую идущую в тыл машину и там сдать на руки милиции — пускай они с ним разбираются да домой возвращают. Вот только будет ли толк? Судя по взгляду, этот зубами глотки рвать станет, но домой не вернется. Что-то видел? Кто-то из близких погиб?

— Восемнадцать, — с вызовом процедил пацан, испытующе глядя на капитана колючим взглядом.

— Паспорт потерял? — с усмешкой глядя на этого ершистого воробья, хмыкнул Черных.

— В поезде уперли, — не отводя взгляда, все так же с вызовом ответил наглец.

— Ну а в танк как залезть умудрился? — с интересом глядя на него, спросил капитан.

— Хреново их охраняют, вот и умудрился, — мрачно отозвался подросток. — Целая платформа танков и четыре часовых, что спят стоя. Хотел бы — и автомат бы спер.

— Ты бы лучше охранял? — прищурился Черных.

— Я в охрану не нанимался. Вы спросили, как пробрался, я ответил, — глядя исподлобья на капитана, дерзко отозвался мальчишка.

— Ну а погиб у тебя кто? За кого мстить так рвешься? — прямо спросил капитан, внимательно следя за реакцией мальчишки.

— Сестренки. Одной шесть было, утопили ее, а Веруньке девять… Снасильничали. Кровью изошла, — скрипнул зубами парень.

— Ясно. Отец где?

— Застрелили, — по-прежнему не отрывая взгляда, буркнул мальчишка.

— А мать? — чуть склонил голову капитан.

— Пьет. Сильно, — без эмоций отозвался парень.

— Еще родные есть? — сдвинул брови Черных.